Дракон в разводе

Глава 23. Призрак у очага

Возвращение в Аэрию было триумфальным, но тихим. Келл и Борк встретили их на стене, и по их лицам Элис поняла, что они уже знали – через какие-то свои каналы или магические зеркала – что произошло. Борк хмыкнул и выдавил: «Неплохо, девчонка. Яд на шпильках не пригодился, слава кузнецу». Келл же просто поклонился, и в его поклоне было больше уважения, чем когда-либо прежде.

Но триумф быстро сменился буднями усиленной подготовки. Игнита не стала бы ждать. Ее унижение требовало ответа, быстрого и жесткого. Альдор удвоил патрули воздушного пространства, Борк активировал все ловушки на подступах, а Келл усилил магические щиты, сделав их невидимыми для сканирования, но смертоносными для вторжения.

Элис вернулась к своим обязанностям в саду и теплицах, но теперь с новым чувством: она защищала не просто урожай. Она защищала символ. Символ их независимости, их нового образа жизни, который она так блестяще представила на Огненном хребте. Каждый проросший росток был еще одним аргументом против Игниты.

Именно в эти дни, когда ее внимание было приковано к настоящему и будущему, прошлое нанесло удар.

Сначала это были сны. Яркие, навязчивые. Не кошмары о драконах, а теплые, до боли знакомые сцены из жизни в Полянке. Запах яблочного пирога, который пекла соседка. Звонкий смех детей, гоняющих обруч по пыльной улице. Прохладная тень большого дуба, под которым она сидела в раздумьях. Грубые, но добрые лица односельчан. Даже старика Геннадия, ворчащего на свою больную ногу. Во сне все это было таким реальным, таким близким, что, просыпаясь в своей огромной, тихой комнате в Аэрии, она чувствовала острую, физическую боль тоски.

Потом стали приходить «подарки». Не такие, как от Альдора когда-то. Мрачные, двусмысленные. Однажды утром на пороге зимнего сада она нашла пучок полевых цветов, точь-в-точь таких, что росли на опушке леса у Полянки. Они были свежими, с каплями росы. Как они сюда попали? Келл, обследовав их, нахмурился: «Простая иллюзия, подкрепленная магией дальновидения. Кто-то смотрит на то место, где росли эти цветы, и проецирует их образ сюда. Это изощренно».

В другой раз, когда она занималась в библиотеке, на страницу открытой книги упал засушенный листок клена, ярко-красный, осенний. Такие клены росли только в долине, далеко к югу от гор. В листке не было магии, только запах. Запах влажной осенней земли, грибов и дыма. Запах дома.

Элис никому не говорила об этом. Не хотела выглядеть слабой, ноющей по прошлому, особенно после своей стойкости на пиру. Но эти атаки по ностальгии делали свое дело. Она стала задумчивее, тише. Часто смотрела на юг, и в ее глазах читалась не стратегическая оценка, а грусть.

Альдор заметил. Он всегда замечал.

– Тебе снятся сны, – сказал он однажды за ужином.

– Да, – призналась она, не в силах лгать.

– О доме.

– Да.

Он отложил вилку, его янтарные глаза изучали ее лицо.

– Это не естественная тоска, Элис. Это магия. Чувственная, тонкая магия внушения. Кто-то намеренно раскачивает твою ностальгию, делает ее острее, болезненнее. Игнита. Или кто-то из ее магов. Они бьют по тому, против чего нет щитов – по памяти, по чувствам.

Элис почувствовала облегчение и новый страх. Значит, это не ее слабость. Это атака.

– Зачем? Чтобы я сама захотела уйти?

– Чтобы ты стала уязвимой. Рассеянной. Чтобы твоя воля дрогнула. Уставший, тоскующий солдат совершает ошибки. А нам ошибки сейчас непозволительны. – Он помолчал. – Нужно что-то с этим делать. Но я не силен в таких тонкостях. Моя магия – это сила, защита, трансформация. Не исцеление душ.

– Я справлюсь, – сказала Элис, но без прежней уверенности.

– В одиночку – нет. – Он встал. – Есть кое-кто. Вернее, кое-что. Пойдем.

Он повел ее в художественную мастерскую, где она проводила столько времени. Но на этот раз он подошел к дальней стене, к которой была прислонена большая, запыленная картина, закрытая холстиной. Он сдернул ткань.

На картине была изображена не абстракция и не звездная карта. Это был портрет. Групповой портрет. На нем Альдор, выглядевший намного моложе, в менее строгой одежде, сидел в кресле в этой же самой комнате. Рядом с ним, положив руку на его плечо, стояла женщина с умным, спокойным лицом – Лиранель, его мать. А у ее ног, с мольбертом в руках и пятном краски на щеке, сидел ребенок. Мальчик лет десяти с перламутровой кожей и пепельными волосами. Келл.

Но самое главное – картина дышала. Не в прямом смысле. Но краски на ней были живыми, они слегка переливались, а фигуры будто бы застыли не в момент позирования, а в момент тихой, счастливой совместной работы. Ловушка для мгновения. Заклинание памяти.

– Это работа моей матери, – тихо сказал Альдор. – Она была не только знатоком растений. Она была артефактором эмоций. Она умела вкладывать их в картины, в музыку, в стихи. Чувства. Настоящие, чистые. И запечатывать их. Эта картина хранит момент покоя. Семейный момент. Защищенности. – Он положил руку на раму. – Она может помочь. Не вылечить тоску, но уравновесить ее. Дать тебе точку опоры здесь, в прошлом этого места. В хорошем прошлом.

Элис смотрела на картину. Она чувствовала исходящее от нее тепло. Не физическое. Эмоциональное. Тихий свет, похожий на свет домашнего очага в зимний вечер.

– Как?

– Дотронься. И позволь картине говорить с тобой. Не бойся.

Элис осторожно протянула руку, коснулась краски в том месте, где была изображена рука Лиранель на плече Альдора.

И мир вокруг поплыл.

Она не перенеслась физически. Она осталась стоять в мастерской. Но в ее сознание хлынул поток ощущений. Не образов, а именно ощущений. Чувство безопасности. Тихой радости от совместного труда. Запах масляных красок и свежезаваренного травяного чая. Звук легкого скрипа пера по бумаге (молодой Келл что-то рисовал). И над всем этим – чувство глубокой, безусловной любви. Любви матери к сыну, учителя к ученику, любви между двумя разными существами, нашедшими общий язык.

Это было не ее воспоминание. Но оно стало ее опытом. Оно наполнило ту пустоту, которую точила ностальгия. Оно сказало ей: «Ты не первая. Ты не одна. И здесь, в этих стенах, тоже может быть дом. Может быть семья. Может быть покой».

Слезы текли по ее щекам, но это были слезы облегчения, очищения. Она отняла руку, и поток прекратился. Но чувство осталось. Теплый, прочный комок в груди, противоядие от ядовитой тоски.

– Спасибо, – прошептала она.

– Это она тебе помогла, – сказал Альдор, глядя на портрет матери с невыразимой нежностью. – Ее дар все еще жив здесь. – Он накрыл картину холстиной снова, но теперь это был не жест уважения к прошлому, а сохранение инструмента на будущее. – Используй это. Когда станет тяжело. Эта комната и эта картина пусть будут твоим убежищем. Не только физическим. Эмоциональным.

С тех пор, когда на нее накатывала волна наведенной тоски или просто собственная грусть, Элис приходила в мастерскую. Иногда сидела рядом с завешенной картиной, и ее успокаивающее присутствие было ощутимо. Иногда прикасалась, чтобы зарядиться тем самым чувством защищенности. Это помогало. Это давало силы не оглядываться назад с болью, а смотреть вперед.

Но Игнита, конечно, не остановилась. Если тонкая магия не работала до конца, значит, нужно было усилить давление. И ее следующий шаг был не магическим, а вполне физическим и беспощадно практичным.

Однажды Келл, вернувшись с одного из своих редких, тщательно скрываемых вылазок за припасами и семенами, принес тревожные вести. Он вызвал Альдора и Элис в кабинет.

– В деревне, – сказал он без предисловий, его обычно спокойное лицо было напряженным. – В Полянке. Там проблемы.

– Какие? – спросила Элис, сердце екнув.

– Неурожай. Странный. Не из-за погоды. Поля выгорают за ночь. Не огнем, а каким-то ядовитым увяданием. Скот дохнет от непонятной хвори. Колодцы горчат. Люди болеют. И… – он посмотрел на Элис, – и ходят слухи. Что это проклятие. Проклятие, которое навлекла на них та, что ушла к дракону. Что она продала душу чудовищу, и теперь их земля отравлена ее грехом.

Элис почувствовала, как пол уходит из-под ног. Это было в тысячу раз хуже любых снов или засушенных листьев. Это была не тоска по прошлому. Это прямая атака на ее прошлое. На людей, которых она любила. Игнита, не сумев сломать ее саму, решила сломать то, что она оставила позади. Чтобы чувство вины съело ее изнутри.

– Это она, – хрипло сказал Альдор. – Отравление земли в ее стиле. Она не могла открыто напасть на человеческую деревню без последствий, но вот такие «несчастные случаи», списанные на суеверия – это идеально.

– Что мы можем сделать? – голос Элис дрожал от бессильной ярости.

– Мы можем помочь, – твердо сказал Келл. – У меня есть противоядия от большинства драконьих токсинов. Знания по очищению земли. Но мне нужно попасть туда. Тайно. И оказать помощь. А еще нужно найти источник. Скорее всего, это артефакт, закопанный где-то на границах деревни. Его нужно обезвредить.

– Это опасно, – сказал Альдор. – Это может быть ловушка именно на тебя, Келл. Или на любого, кто от нас придет.

– Я знаю. Но иного выхода нет. Мы не можем позволить Игните уничтожить деревню, чтобы сломать Элис. Это сделает нас такими же монстрами, какими они нас выставляют.

Альдор смотрел то на Элис, переполняемую болью и виной, то на Келла, готового рискнуть. Он понимал, что это новый уровень войны. Войны, где бьют не по стенам, а по душам.

– Хорошо, – решил он. – Но не один. Я пойду с тобой. В максимально скрытном облике. Аэрию на время нашего отсутствия запечатаем. Элис…

– Я остаюсь, – сказала она, хотя все внутри рвалось полететь с ними, помочь, увидеть своих. Но она понимала – ее появление только усугубит ситуацию, подтвердит слухи. – Я буду здесь. И буду ждать. И… – она посмотрела на Келла, – спасибо.

В ее голосе была вся горечь и вся надежда. Игнита нанесла новый удар, самый жестокий из возможных. Но и он получил ответ. Не пассивное страдание, а активное противодействие. Война перешла на новый, более грязный и более личный уровень. И теперь им предстояло защищать не только Аэрию, но и крошечную, далекую деревушку, которую одна из них когда-то называла домом.

Альдор, готовясь к вылету, смотрел на Элис, которая, стиснув зубы, помогала Келлу собирать зелья и инструменты. Она не сломалась. Она горела от гнева, но этот гнев был направлен в дело. Он видел в ней ту же силу, что была в его матери. Она гнется, но не ломается под тяжестью мира, полного яда и ненависти.

Они улетели в сумерках, два темных силуэта против багрового неба. Элис стояла на стене, провожая их взглядом, пока они не растворились вдали. Потом она повернулась и пошла в крепость. Ей предстояла долгая, тревожная ночь ожидания. Но на сей раз она не чувствовала себя беспомощной. Она чувствовала себя центром. Той точкой, ради которой сражаются. И это чувство было страшным и одновременно грандиозным. Но оно было ее.