Дракон в разводе

Глава 4. Прялка и тень

Через неделю туман окончательно отступил, открыв мир, промерзший и хрустальный. В деревне вновь заговорили о драконе, но уже с меньшим жаром. Слухи пошли другие: кто-то видел в лесу свежие, огромные следы «в три ладони шириной». Кто-то слышал ночью «стон земли». Но без новых явных доказательств страх начал перерождаться в суеверную осторожность и даже в некое странное возбуждение. Людям нравилось чувствовать себя на пороге легенды.

В доме старосты по вечерам теперь собирались не только мужики, но и женщины с прялками. Обсудить новости, послушать Матрену. Элис тянуло туда против воли – как мотылька на огонь. Там говорили о Нем. И ей, знавшей больше всех, мучительно хотелось и слушать, и молчать.

Вот и сегодня, закончив дела, она взяла свою кудель льна и пошла к большому дому. Горница была полна, пахло дымом, вареньем из сосновых шишек и человеческим теплом. Матрена сидела в красном углу, и ее слепые глаза, казалось, видели сквозь стены прямо к темным горам.

– …и не просто ходит он, – говорила старуха, и ее голос скрипел. – Чует сердце мое. Ищет он не просто душу. Ищет пару. Разум к разуму. Силу, чтоб его силу уравновесить. Триста лет один, в ледяном дворце своем… скучно, поди, владыке.

– Так может, он и добрый? – робко спросила одна из молодых женщин.

– Добрый? – Матрена фыркнула. – Омут глубокий – он добрый? Лавина – она добрая? Он – сила природы. По своим законам живет. Может, и не злобный по нраву, только законы его нам, смертным, не понять. И цена у его внимания… не сосчитаешь.

Элис молча пряла, ввинчиваясь в тихий ритм работы. Льняная нить тянулась ровно и послушно. Ее мысли были далеко. Она вспоминала не размеры, не силу, а тот наклон головы на утесе. Любопытство. И цветок в тумане. Это не было похоже на поведение слепой силы природы. Это было… личное.

– А слышали, – повысил голос дядя Мирон, охотник, – у пастуха овца пропала? Целая и невредимая, чисто испарилась! Ни крови, ни клочка шерсти!

– У меня гусь с вечера исчез! – подхватила соседка. – Будто в воздухе растворился!

– Подарки, – мрачно проскрипела Матрена. – Платит. За внимание. За тишину. Чтоб не сердили его. Драконья это традиция – взять свое, но и оставить взамен. Только что он взамен-то хочет? Чего ждет?

Все замолчали, вдумываясь в зловещий смысл. Элис опустила глаза на свои руки. Цветок в кружке у нее дома был таким «платежом»? За что? За то, что она помогла волку? Или за то, что просто… понравилась ему? Мысль была тревожной и пьянящей одновременно.

Вдруг Бран, сидевший рядом с отцом, тихо сказал, глядя прямо на Элис:

– А может, он кого-то присмотрел уже? Ту самую… пару?

В горнице стало тихо. Все взгляды, невольно, потянулись к Элис. Она была самой чужой здесь. Самостоятельной, непохожей на других, с лицом, которое в последние дни стало еще более задумчивым и отрешенным. Она чувствовала на себе тяжесть этих взглядов – любопытных, испуганных, немного завистливых.

– Что ты мелешь, парень! – отрубил староста, но без настоящей силы. – Не накаркивай!

Элис встала. Льняная кудель упала на пол.

– Мне пора, – сказала она глухо. – Геннадию вечернее зелье готовить.

Она вышла, не глядя ни на кого, и вдохнула полной грудью морозный воздух. Небо было черным, усыпанным алмазными звездами. На севере, над гребнем гор, светилась странная, зеленоватая полоса. Северное сияние. Редкое явление в этих широтах. Оно колыхалось, как занавес из светящегося газа, будто кто-то шевелил его с обратной стороны неба.

Она шла по темной улице, и ей казалось, что тени от домов стали чуть длиннее и гуще, чем должны быть. Что из-за угла за ней наблюдают. Она ускорила шаг.

И почти у самой своей калитки услышала песню.

Не голос. Не музыку. Это была мелодия, сотканная из звуков самой ночи: завывания ветра в расщелинах, скрежета льда, гула далеких обвалов. Мелодия была печальной, бесконечно древней и невыразимо одинокой. Она лилась сверху, с той самой зеленой светящейся завесы.

Элис остановилась как вкопанная. Она знала, что это Он. Невидимый, парящий где-то в вышине, в потоках сияния, он изливал в ночь свою тоску. И эта тоска нашла в ее душе жуткий, созвучный отклик. Она поняла его одиночество. Поняла, как он смотрит на их мирок с высоты своих трехсот лет, как на муравейник, полный суеты, страхов и коротких, ярких вспышек чувств. Как он, возможно, завидует этой быстротечности.

Она простояла так, неизвестно сколько, завороженная, пока сияние не стало бледнеть, а Песня не растворилась в привычном шепоте ночи.

На пороге ее избы лежал еще один «дар». Не трофеи, не пища. На этот раз – гладкий, отполированный временем и ветром камень. Он был тяжелым, темным, но в его глубине, если приглядеться при свете звезд, мерцали крошечные вкрапления, похожие на золотую пыль. Обломок его мира. Его царства.

Элис подняла камень. Он был холодным, но не ледяным. В нем чувствовалась скрытая теплота, спящее солнце. Она принесла его в дом и поставил рядом с цветком в кружке. Теперь на полке у нее стояли два экспоната из другого, невозможного мира: нежность и твердость. Воспоминание о красоте и символ вечности. Цветок и камень.

Она села на кровать, обхватив колени, и смотрела на эти два предмета. Страх окончательно отступил, уступив место чему-то более сложному. Тревожному ожиданию. Предчувствию. Она больше не была обычной Элис из Полянки. Она стала участницей тихой, странной игры с существом из легенд. И правила этой игры она не знала. Но чувствовала, что следующее движение должно сделать оно. И что это движение будет решающим.

Ветер за окном завыл с новой силой, словно вторя той только что умолкшей песне. А на севере, за горами, в неприступной Аэрии, Лорд Теней, отринув на миг бремя веков и власти, смотрел в сторону единственного огонька, теплившегося у подножия его владений. И в его древнем, мудром сердце, долго спавшем, шевельнулось нетерпение.

Он нашел то, что искал. Не сокровище. Не душу. Искру. И скоро, очень скоро, он придет за ней.