Его одержимость

Глава 39

Картинка перед моими глазами снова начинает меркнуть, превращаясь в чёрное пятно, и яркая вспышка отбрасывает меня в одно из прошлых воспоминаний. Только на этот раз оно не обрывается, давая мне возможность, досмотреть «кино» до конца.

Я нахожусь в комнате. Теперь я точно знаю, что это моя спальня. Я очень хорошо помню её. Светлая, с плакатами моих любимых актёров и певцов на стенах, мягкими игрушками на полках рядом с книгами, и большим зеркалом в полный рост.

Я лежу на кровати. Укладываюсь головой на подушку и натягиваю одеяло к подбородку. Немного ёрзаю, пытаясь принять удобное положение.

Рядом со мной на краю постели сидит Павел Миронов. Он улыбается, гладит меня по голове, наклоняется и целует в лоб.

Это действие заставляет меня съёжиться и натянуть одеяло ещё выше. Зажмурившись, я молюсь, чтобы он ушёл. Или чтобы мама проснулась и зашла ко мне в комнату. Но ничего из этого не происходит.

Павел Миронов тянет руку к моему одеялу и сжимает его между пальцев, стягивая вниз и отбрасывая на пол. Его рука ложится мне на бедро и очень медленно он ведёт влажную ладонь выше, скользя по талии и рёбрам.

— Ну же, Киска, — шепчет, утыкаясь лбом в мой люб. — Ты просто ещё не знаешь, от чего отказываешься. Я сделаю так, что нам обоим будет хорошо. Ты хоть раз слышала, как твоя мама стонет за стенкой? На её месте можешь быть ты.

Он не тронул меня тогда. Потому что мне ещё не было восемнадцати лет. А Павел Миронов хоть и был самой последней тварью на земле, но довольно изворотливой. Он понимал, что доказать изнасилование очень сложно, а вот за растление малолетней, он сядет по полной.

Именно поэтому я не хотела отмечать своё восемнадцатилетие. Дело не в Костином ресторане. Я не хотела этого праздника, потому что знала, что у Миронова после моего совершеннолетия развяжутся руки.

Теперь все элементы пазла, наконец, встают в моей голове на свои места. И я вижу прошлое не оборванными кадрами, а полноценной картиной.

Осипов прав. В моей жизни не было ничего хорошего. Она была отвратительной, уродливой, гадкой. Теперь я знаю правду о себе и своём прошлом такой, какая она есть на самом деле.

А правда в том, что Павел Миронов не был моим отцом. Он был моим отчимом.

И я ненавидела его также сильно, как сильно его любила моя мать. Только из-за этого я молчала, и не рассказывала ни ей, ни кому-то ещё о его домогательствах. Я знала, что это её уничтожит…

Моего настоящего отца звали Павел Куликов. Поэтому моё отчество не даёт повода подозревать, что я не родная дочь Миронова. Мой настоящий папа умер от саркомы ещё до моего рождения.

Мама говорила, что никогда по-настоящему его не любила. Что это была просто ошибка молодости, и её единственной настоящей любовью был только Миронов. Это было довольно больно слышать. Особенно, когда этот ублюдок стал до меня домогаться…

Мама познакомилась с Павлом Мироновым, когда мне было пятнадцать. Тогда мы жили не в этом городе, а в маленьком городишке в средней полосе России. Миронов приехал туда по делам бизнеса на переговоры с поставщиком и встретил мою мать. Спустя два месяца они поженились, и мы переехали сюда вслед за отчимом.

Я ещё тогда, на первых парах, замечала, как он на меня смотрит. Впоследствии я постоянно корила себя за то, что сразу не сказала маме о своих догадках. Хотя всегда понимала, что всё равно не смогла бы этого сделать.

Она влюбилась в него с первого взгляда. После смерти отца, мама так и не вышла замуж, никого не встретила. Была одна долгие пятнадцать лет. А когда увидела Миронова, словно потеряла рассудок.

Никогда не понимала, как можно так безумно любить мужчину. До недавнего времени.

Наверно любовь и правда слепа, потому что моя мать абсолютно не замечала, что из себя представляет этот человек. Он был грубым, резким на слова, когда ему что-то не нравилось, самоуверенным и эгоистичным.

Это из-за него я оборвала все связи в университете, отгородилась от людей и перестала общаться с лучше подругой. Это произошло после лета, когда приставания отчима стали особенно сильными.

Если раньше, это были только плотоядные взгляды и пошлые намёки, то после лета тональность его внимания ко мне резко поменялась. Оставалось меньше месяца до моего дня рождения и, видимо, он решил активизироваться.

Трогал меня при каждом удобном случае. Иногда уговаривал по-хорошему, а иногда срывался и делал это по-плохому. Предлагал оральный секс, а один раз пытался заломать меня и сделать это со мной насильно. Меня спасло то, что на шум пришли соседи.

После этого мне уже ни с кем не хотелось общаться. Я тряслась от каждого шороха, от каждого мужского взгляда и нечаянного прикосновения.

И это не Костя удалил всю информацию с моего телефона, кроме старой. Новой там просто никогда не было. Потому что с тех пор, как домогательства Миронова стали усиливаться, я уже ни с кем не переписывалась, не созванивалась и не делала новых фотографий. Я просто существовала, каждый день молясь, чтобы сегодня отчим меня не тронул.

Теперь до меня, наконец, дошло, почему Чернов думал, что я не девственница. И даже не смотря на то, что он считал, что Миронов уже сделал это со мной, Костя все равно мной не побрезговал…

А ещё, теперь я знаю, почему на их с мамой похоронах не было никого из близких. Потому что этих близких вообще не было в природе. Отчим запрещал маме заводить с кем-то знакомства, запрещал работать и выходить куда-то без его ведома. Она жила в его доме, как в золотой клетке. Мама называла это заботой. Для меня это была тюрьма.

Когда они поженились, отчим потребовал, чтобы мы обе взяли его фамилию, поэтому из Валерии Куликовой я превратилась в Валерию Миронову.

Я ненавидела эту фамилию всей душой. Казалось, от того, что я её ношу, я становлюсь грязной. Это гадливое чувство преследовало меня все три года, что они с мамой были в браке.

А ещё больше я ненавидела то, что мама называла Миронова моим папой. Меня передёргивало каждый раз, когда я это слышала. Пару раз я даже осмелилась сказать маме, что не хочу его так называть. Что считаю это предательством по отношению к моему настоящему отцу. Но она была непреклонна.

Она создала вокруг себя иллюзию идеальной семьи и жила в ней, свято веря в её правдивость. Иногда мне даже казалось, что на самом деле она догадывалась о домогательствах её мужа ко мне. Но предпочитала делать вид, что ничего не происходит. Так ей было проще. Закрыть на всё глаза, жить в своих мечтах и не ломать свой хрупкий иллюзорный мир.

И я потакала ей в этом. Это была самая большая ошибка в моей жизни. Но я не могла иначе. Моя мать была единственным близким мне человеком. У меня не было никого, кроме неё. Я просто не могла взять на себя ответственность разрушить её жизнь. И… на самом деле, наверно я боялась, что мама мне не поверит, или, если она знала всё итак, то могла просто сделать вид, что этого нет. А меня бы она возненавидела, вот и всё. И я бы её потеряла. Я не могла её потерять…

Сейчас я вижу своё прошлое настолько ясно, что мне с трудом верится, что недавно я не знала даже собственного имени. Я помню абсолютно всё. И Костю я тоже вспомнила.

На день рождения мы всё-таки пошли в тот ресторан. Миронов настоял на этом. Я видела там Чернова мельком. Мне даже кажется, что вначале я почувствовала его взгляд на себе, а потом уже увидела его самого.

Он сидел за тем же столиком, за которым мы с ним сидели в день похорон. И смотрел на меня. Я тогда уже была сильно зашугана приставаниями отчима и очень сильно испугалась. Да и вообще первое впечатление Костя производит довольно устрашающее. Высокий, раскачанный, огромный как гризли. С необычными глазами и жёсткими чертами лица.

Он не подходил ко мне в тот день. Только смотрел. Но через несколько дней после моего дня рождения курьер прислал мне тот кулон с ангелочком на маленькой золотой цепочке. Я тогда не знала от кого этот подарок. Но кулон мне очень понравился. Помню, что я тогда сама себе внушила, что он будет моим ангелом хранителем. Мне тогда очень нужен был кто-то, кто мог бы дать мне ощущение защиты…

Но отчим, очевидно, уже знал от кого мог прийти такой подарок, потому что когда он его на мне увидел, он сорвал его с моей шеи. Дёрнул так сильно, что на ней остались красные отметины.

Теперь понятно, почему в моём воспоминании об их с Костей разговоре Миронов кидал ему кулон с порванной цепочкой.

И теперь, когда я помню, каким страшным человеком был Павел Миронов, я понимаю, что он никогда не отдал бы ему меня по доброй воле. Он маниакально хотел меня себе. Я думаю, что если бы не авария, и внезапное появление Чернова в нашей жизни, не прошло бы и недели, и отчим довёл бы начатое до конца.

Но и Костю я тоже на тот момент очень сильно боялась. Потому что, когда уже стало известно о том, что Чернов хочет меня забрать, отчим стал внушать мне, что Костя ещё страшнее. Что он будет пользоваться мной как вещью. Что он жестокий, кровожадный, связан с криминалом, не гнушается никакими методами. Что он будет насиловать меня и издеваться.

И я поверила. Потому что к тому моменту любой мужчина уже заведомо вызывал во мне страх. А мужчина, который проявляет ко мне интерес, пугал вдвойне.

И я думаю, что для Миронова было также делом принципа не отдавать меня другому. Он был последней сволочью на земле, но не был трусом. Поэтому на угрозы Кости не поддавался. Хотел меня настолько, что даже помощь по спасению бизнеса его не прельстила.

Миронов пустил по городу слух, что вывез меня в другой город, и, видимо, рассчитывал, что пока Костя будет искать место, в котором меня спрятали, мы вместе успеем уехать…

— Ну что, вспомнила? — подняв голову вверх, смотрю в ухмыляющееся лицо Осипова. — Вижу, что вспомнила. Вот видишь, Лера. Я же сказал, что ты должна быть мне благодарна. Я спас тебя от насильника. Подарил авансом несколько недель счастливой беззаботной жизни. А теперь пришло время вернуть мне долг.

Виктор разворачивается ко мне спиной и нажимает на кнопку на ключах. Открывает багажник джипа и, достав оттуда лопату и пистолет, поворачивается ко мне лицом, наводя на меня оружие.

— Прости, Киска. Здесь нет ничего личного, правда, — медленно сокращает между нами расстояние. — На самом деле мне всегда было жаль тебя. Миронов был тем ещё ублюдком. Представляю, как ты от него натерпелась. Но зато теперь твои мучения закончатся. Пойми, Киска, иначе никак. Я слишком много сделал для того, чтобы завод перешёл в мои руки. И не могу пустить всё под откос из-за какой-то девки, пусть даже такой хорошенькой.

После этих слов мужчина замолкает. Я слышу щелчок снимаемого с предохранителя пистолета, и зажмуриваюсь. Потому что смотреть в глаза смерти слишком страшно.

Я больше не плачу. Сил не остаётся. Но тянусь рукой к карману куртки и сжимаю в ладони ангелочка, которого подарил мне Костя. Потому что я хочу, чтобы мой ангел хранитель был рядом со мной, когда меня не станет.