Фальшивый муж для мамы Снегурочки

Глава 13

Тамара Ларцева (Леднева)

— Ну, мы вас не ждали... Сегодня, — мнется бородатый великан стоя посреди странной комнаты. Я смотрю на его огромные ноги, затянутые в дурацкие полосатые носки и не знаю, что мне делать. Смеяться или плакать. Ощущение, что из меня весь воздух высосали, наполнили мое тело каким-то веселящим газом и я сейчас взлечу и буду болтаться между небом и землей. Точнее между полом и потолком квартиры. Чужой квартиры, в которой я себя чувствую просто гостей. При чем не очень то званой. — А так кроватка у нас готова, Вовкина еще, она в гараже. Только собрать. И коляска есть. Она Лене... тебе очень нравилась. Ну, не помнишь ты. Правда она голубая, мальчуковая. Но... Только не расстраивайся, мы купим новую, любую, какую скажешь, — видя, как на мои глаза наворачиваются слезы выдыхает Тимофей.

Настенька спит на диване. Все еще завернутая в дурацкое одеяльце. Ей же жарко, наверное. Вовка сидит рядом с сестрёнкой, и не шевелится, как маленький паж-страж.

— Настя вспотеет, — выдыхаю я, растерянно оглядывая наше с мужем и детьми семейное гнездышко. Оно вроде чистое, но какое-то не живое, что ли. Все как в казарме, чисто и по ранжиру. Стерильно. Каждая вещь на своем месте, но я душой понимаю, что так не должно быть. И нет нигде милых безделиц, фотографий в рамках, подушек и прочих глупостей, делающих дом и быт уютными и теплыми. Словно не жила тут женщина давно. Или это я такая, без души? Один маленький снимок висит на стене, на нем Тим и Вовка, совсем еще крошечный. Он сидит на руках у отца, а снимаю, наверное, я, потому что смотрят мужчина и мальчик на фотографа с любовью. Тимофей улыбается от уха до уха. А ведь я его не знаю совсем. И представить не могла, что этот угрюмый бородач способен на такие радостные эмоции. И сердце замирает, когда я вижу. Как он развязывает дурацкий бант непонятного цвета на одеяльце моей... нашей дочери. Неуклюже и неуверенно. Откидывает ткань, путается огромными пальцами в завязочках шапочки.

Я его не знаю совсем.

А вдруг он захочет близости. Это же естественно, если муж с женой...

Я его не знаю совсем!

Паника накатывает волнами.

Вовка вертится рядом с отцом. Помогает развернуть одеяльце, смотрит восторженно на крошку. Я его понимаю, она прекрасна. И он восхитителен. Он мой сын, это я знаю почти точно.

— Лена... Алена, тебе больше нравится. Когда я к тебе так обращаюсь. Ты напиши мне список нужного. Я все куплю. Прямо сейчас поеду и куплю. А Вовка приготовит ужин. Ванная там.

— А детская? Где будет детская? — отмираю я. Квартира небольшая, судя по гостиной. Хорошо если три комнаты, а это значит...

— Ну, поставим кроватку в спальне, — дергает плечом великан. У меня сердце падает куда-то в низ живота и начинает там отчаянно трепыхаться. Настенька чувствует, наверное, что ее глупая беспамятная мать нервничает, начинает кукситься. Мы пропустили уже два кормления. Моя доченька голодна. А я стою и думаю об ужасных глупостях. — А я пока переберусь на этот диван. Там в шкафу есть одежда... Твоя... Вовка покажет. Она чистая, я все перестирал, — паника, зло фырча, сдувается. Боже. Спасибо тебе за человека понимающего, которого ты послал мне в... Черт, не могу я называть мужем бородатого незнакомца, больше смахивающего на циркового гризли в полосатых носках. А бывают цирковые? О, да, самое время об этом подумать.

— А я еще ужин приготовлю, пока папа по магазинам бегает, — светится розовыми ушами мой сын. Точно, ужин. Я страшно голодна. Просто ужасно.

— Ты? Разве маленькие мальчики умеют готовить? — растерянно улыбаюсь я. Настенька уже попискивает, значит времени мало.

— Я уже большой, — смешно супит нос мальчик. Он очень красивый. И очень серьезный для своего возраста. Кстати, сколько же лет ему? Это так страшно не помнить собственную семью. Страшно и больно. И мои страхи про семейные отношения с мужем... Я понимаю, что они глупые и надуманны, у нас двое детей, целая жизнь. Ну не может он быть чужим. Это же невозможно. Ни один нормальный мужчина не повесит себе на шею чужую женщину и чужого ребенка. Нормальный, блин... А я не знаю совсем его. НЕ- ЗНА-Ю. И вот это меня выкручивает как чертову тряпку. — И папа научил меня готовить макароны по-флотски. Правда у него они всегда вкуснее. И папа говорит, что когда я подрасту, он мне шепотом расскажет секретный ингредиент. А пока...

— Конечно же ты большой, — я вдруг ощущаю острую потребность обнять этого крошечного мужчину. Мне почему-то кажется, что он недоласканный, недолюбленный и несчастный. Прижимаю к себе трогательного человечка, загибаясь от рвущей душу нежности. Он мой сын. Мой.

— Мама Снегурочка. Я тебя загадал. — шепчет ушастое сокровище. И Настенька уже пищит. И вот-вот разразится голодным ревом.

— Вовка, я очень хочу попробовать ваши с папой макароны, — шепчу я.

— Прекрасно, но сначала все же покорми дочь. Снегурочка, — голос Тимофей вибрирует в воздухе. Он недоволен. Или раздражен, или это просто он так нервничает из-за того, что его дочь голодна. — И напиши список, нужно успеть сегодня купить хотя бы самое необходимое.

Конечно нужно. Этим нужно было заранее озаботиться. Но я проглатываю его неврное бормотание. В конце концов он обычный мужик. Наверняка праздновал с друзьями все это время. И скорее всего не удосужился вспомнить кучу важных вещей. Тем более, что я вообще не помню, какой он. Но если мы до сих пор вместе, значит я его люблю, или привыкла, или дети нас так крепко связывают. Миллион или.

— Надо помыть руки, — стараюсь ровно говорить, но голос все равно дрожит. — Вова меня проводит в ванную, а потом в спальню. А ты, принеси мне, пожалуйста Настеньку. Тим... — в глазах великана я вижу... Панику? Он что, младенца боится? Надо же? — Тимофей, ну ты же уже не в первый раз отец, — улыбаюсь я. Какая-то залихватская вредность бушует в моей душе.

— Она такая... Хрупкая. Вовка когда родился весил четыре триста. Его педиатр звала битюгом. Ленка... Ты... Очень обижалась на докторшу за это. И даже его я боялся сломать.

— Ну не сломал же. И сейчас справишься, папуля, — хмыкаю я, глядя на огромного мужика, нерешительно замершего возле покрасневшей дочери. Господи, четыре триста. Как же я родила такого богатыря. Должна помнить. Невозможно забыть такое. А я... Не помню, черт бы меня разодрал.

— Ааааааа! — наконец не выдерживает Настюшка. Я срываюсь с места. Срочно нужно помыть руки, снять верхнюю одежду, обработать грудь. Моя дочь голодна, а ее отец...

Берет ее на руки.