Фальшивый муж для мамы Снегурочки

Глава 26

Тимофей Морозов

Она не сводит с меня зеленоватых глаз. Стоит, прислонившись плечом к дверному косяку и смотрит, как я распаковываю недовольную малышку из проклятого комбинезона. Кто только придумал эти адские миллионы застежек на детской одежонке? Руки бы поотрывать тому умельцу. Настя хмурит бровки, в точности как ее мама. Но с ней, как оказалось, намного проще договориться. С ней работают соски, погремушки и бутылочки. С женщиной, сейчас похожей на сердитую фурию, такое не проканает, к сожалению. Соской ей рот не заткнешь. Ну, разве что погремушкой погреметь, она сочтет что я сдурел окончательно и не станет заводить неудобных разговоров. Недурная мысль, но...

— Вовка где? — спрашиваю я, лишь бы хоть как то отвлечь Лену-Тамару от свежевания моей скромной тушки глазами. Мне кажется вот прямо сейчас она планомерно сдирает с меня шкуру этим своим бритвенно-острым взглядом. И молчит, как воды в рот набрала, все время, с тех пор как мы вернулись домой. И я не понимаю, она что, меня ревнует? Но это же абсурд какой-то. Наверное какое-то гипертрофированное чувство собственности человека, который привык получать в этой жизни все, даже глупых бородатых лопухов, считающих, что надо спасать всех вокруг. А всех ведь невозможно спасти не во вред себе.

— Тим, он в детской. Рисует. Он рисует нашу семью. Ты понимаешь это? Нашу семью, которая ему важна и нужна. Он рисует меня, тебя коляску, себя и крошечного пса. Нам нужен этот пес, всем нам, ты понимаешь? И это очень хорошо, Тим, что он сейчас занят, а Настя еще не понимает ничего. Потому что нам нужно поговорить. Это неизбежно. И это надо сделать прямо сейчас, — ее голос твердый. Но я все равно слышу в нем злую дрожь. — Я считаю, что имею право знать. У тебя есть другая женщина? И ты любишь ее?

— Ты правда так считаешь? — спрашиваю, не поворачивая головы. Черт. Я не знаю, что ей сказать. Правду? Но я слишком заврался. И далеко зашел в своей лжи. И она сейчас еще глубже меня закапывает. Рассказать ей правду? Но как она отреагирует ведомо одному Богу. И что тогда делать? Как их уберечь этих девочек, которые от чего-то стали огромной частью наших вс Вовкой жизней. Словно действительно добрый волшебник послал нам их, по каким-то своим магическим соображениям. — Там... Лена, послушай, я не знаю, какую правду ты хочешь услышать. Все не то чем кажется, поверь.

— Прекращай со мной разговаривать фразами из хреновых сериалов, Морозов. Я потеряла память, но не сумасшедшая. И не слепая. Я же вижу, как ты избегаешь меня. Ты не спишь со мной в одной кровати, ты из дома бежишь, словно тебя тут пытают. Я такая мерзкая? Ты не хочешь даже дотрагиваться до меня. Как будто я грязная... Я понимаю, что это нормально, учитывая, что я тебе изменила. Тебе противно же? Но зачем тогда все это? Зачем агонию продлять. И давать надежду мне? Я...

— Лена, пожалуйста, — боже, как я устал. Настенька попискивать начинает. Да, она не понимает, но чувствует, как сгущаются тучи прямо в маленькой кухне моей квартиры. — Я... Ты просто еще не восстановилась, роды были тяжелые. Семен сказал...

— Семен сказал нам спать в разных кроватях? — она кривит губы в горькой улыбке. Чертовы губы, шершаво бархатные. Я притащил в дом самую страшную демоницу. Ледяную Снегурочку, у которой замерзла память, но отогрелось нечто другое. — Морозов, ты не умеешь врать.

— О, вот тут ты очень ошибаешься, — хмыкнул я как идиот.

— Ну. Тогда скажи мне правду, Тим, — она приподнимает бровь. Я качаю в руках малышку, готовую вот-вот разразиться недовольным ревом. Я, если честно, впервые в жизни сейчас жду детского концерта не с ужасом, а как благословения. — Скажи мне, черт тебя раздери правду.

— Правду? — я тоже срываюсь на крик. Правда ору шепотом, чтобы не напугать Настюшку. Шиплю как чайник. И выгляжу сейчас, наверняка, как снежный человек с вылупленными глазами. — Правду хочешь. Ну хорошо. Никакая ты...

— Мама! — в голоске Вовки, который появляется словно крошечная тень за спиной Снегурочки я слышу страх. — У меня...

— Боже, милый, что с тобой? Тим. Тим, скорее.

У меня душа падает куда-то в пятки. Или в глубины ада, еще не понял. Только обычно фальшивая Лена не подвержена истерикам, а сейчас в ее тоне я слышу панику. Настенька в руках у меня, поэтому я не сразу могу понять, что случилось. Укладываю ее в переноску, и она наконец разражается ревом.

— Лен, успокой дочь. Я справлюсь. Я знаю, что делать. Все нормально. Не надо, не плачь.

Она вздрагивает всем телом. Беру ее за плечи, направляю к малышке. Сейчас моему сыну не нужен ее страх. И мне не нужен. Она за него боится, за чужого ребенка. Она его... Он ей нужен, а собственной матери нет. Черт, как все сложно. И что будет, когда эта женщина все вспомнит? Скорее всего она просто переступит через нас и Вовка снова останется сломанным...

Пижамка на груди у моего сына вся пропиталась кровью. Чувствую, как разжимаются ледяные клещи у меня на душе. У него часто кровь идет носом. С тех пор как его мать предала, почти каждый день. Шла. Врач сказал, что это нервное, стресс, слабые. Когда в нашем доме появилась Снегурочка кровотечения прекратились, волшебным образом. А может просто прием витаминов подействовал и так совпало. И вот снова...

— Папа, я успел же? — шепчет мой сын. Я прикладываю к его переносице пузырь со льдом и злюсь адски. На себя в первую очередь, потому что я виноват, что у моего сына снова стресс. Он боится потерять то, что ему даже не принадлежит. Это не ему к психологу надо, а мне. Потому что я дурак и кретин. — Ты же не сказал маме...

— Вов, он не твоя мама. Она чужая женщина. Мы ее обманываем. А ты себя. И она тоже уйдет рано или поздно. И...

— А если не уйдет? Она к нам привыкнет и останется навсегда. Бывает же ложь во спасение. Так Снегурочка сказала, — тихо вздыхает Вовка. — И она тебя любит. А ты ее. Ты просто еще не расколдовался. И я видел, ты с мамой в том кафе встречался. Она не любит меня, да? Если бы любила, то ты бы меня с собой взял и мы бы мороженое ели. И...

— Вов, это взрослые дела. Ты подрастешь и, наверное, поймешь...

— Тогда хотя бы Снегурочку не отбирай у меня. Дай нам шанс, пап.

Шанс. Чертов шанс, без которого меня оставляет собственный сын. Парадокс.

— Ладно, сын. Но за это ты будешь послушным и не будешь Снегурочку пугать до обморока. Она вон там, наверное, с ума сходит. И еще, чтобы не случилось, у тебя всегда буду я, запомни это навсегда. Понял?

Протягиваю сыну сжатый кулак, в который он ударяет своим крошечным. — Беги, переодевайся. И...

— Ты там соври что-нибудь покласснее, — загорается глазками мой мальчик.

— Докатились. Ты учишь отца лгать. Если так дальше пойдет, мир перевернется, — хмыкаю я. Сегодня же перенесу подушку и одеяло в спальню. Черт, надо какую-то перегородку на кровати соорудить. Боже, что я творю?