Фальшивый муж для мамы Снегурочки

Глава 19

Тамара Леднева (Ларцева)

— А потом, в потом, стал он умным котом, — декламирует Вовка, смешно хмурясь. Сейчас он очень похож на отца, а моего в нем... Ну, разве что скулы, и рот до ушей, когда улыбается. Папа меня дразнил в детстве “Рот до ушей, хоть завязочки пришей”. Так, стоп... Папа? Он же... Не помню. Я не помню. Паника снова начинает наплывать на меня тяжелыми мутными волнами, похожими на пенистых барашков. Не могу вспомнить ни лица, не голоса. Но из памяти выплывают воспоминания, которые словно рваные бумажки кружатся в моем мозгу. —... Вот, а папа говорит, что котики это сранитария. И ничего не сранитария, да ведь, мама Снегурочка. Вон у Катьки Пуговкиной кот, он писить в лоточек ходит, и закапывает все лапкой. Она потом просто совочком все убирает, и не пахнет даже.

— Что? — господи, мой мальчик делится со мной какими-то своими переживаниями, а я его не слышу. Какая я дура. Наверное поэтому он не зовет меня мамой. Я так много упустила в этой чертовой жизни.

— Я говорю. Нет никакой сранитарии.

— Вовка, антисанитарии, — с трудом сдерживаю смех, прижимаю к себе свое сокровище. Он пахнет сладкими ирисками и молоком. И он жмется ко мне, как... — Так ты котенка хочешь?

— Ну да. Я и говорю. Только не как у Катьки, потому что они его купили же. А я с улицы хочу. Чтобы маленький котик смог стать домашним и радостным. Понимаешь? Я бы его молочком поил, и сам бы убирал. И играл бы с ним. У Катьки есть мышка на палочке. И она...

— Котикам нельзя молоко, — задумчиво шепчу я У меня был кот. Огромный рыжий балбес. Я помню какая его шерсть на ощупь. Симба его звали. Но... — Вов, давай договоримся. Мы заведем усатого полосатого. Ну чуть позже, — надо стряхнуть с себя груз обрывочных воспоминаний. Странно, что я помню все что угодно, кроме мальчика, сопящего мне в плечо и мужчины, сбежавшего от меня так, что сверкали пятки.

— А чуть позже, это когда? — оживляется мой сыночек. И в его глазенках зажигаются миллиарды искр. Он точно мой. В этом нет никаких сомнений. Нельзя любить так чужого. Или можно? Я совсем запуталась.

— Настенька подрастет немножко и тогда, — дотрагиваюсь кончиком пальца до носа моего мальчика. Смешной. Улыбается от уха до уха.

— Мама Снегурочка, ты ведь не исчезнешь... Снова?

— Нет, — горло стягивает колючая удавка. Бедный ребенок, наверное поэтому он обращается ко мне в третьем лице. Я его уже предавала. У него травма, и я в ней виновна.

— Вовка, а ты любишь блины?

— Блины?

— Ну да, вкусные и румяные?

— Мама никогда не пекла блины. Говорила, что готовка — это не про нее. И еще...

— Вов, почему ты говоришь про меня, будто не про меня?

— Потому что... Ты другая, понимаешь. Ты сказочная и другая.

Я не знаю, что сказать. Я такая же, как и была, по ощущениям. Только что-то изменилось в космосе, наверное. И да. Мне кажется, что я сейчас проживаю какую-то иную жизнь. Более правильную. Словно сам бог позволил мне исправить ошибки, которые я натворила когда-то.

— Ладно, пошли печь блины. Я люблю с клубникой и взбитыми сливками. А ты?

— У нас нет ягодок и сливок. Зато есть сгущенка. Но... папа нас наругает. Он сказал, что ты должна лежать, чтобы выздоровела.

— Наш папа слишком заботлив, — хмыкаю я, вспомнив бегство громадного великана из спальни.

— Слишком так не бывает. Просто папа говорит, когда любишь, надо заботиться и беречь.

— А он меня любит? — я забываю, как дышать. Маленький мальчик жует губку, думает. И мне кажется что секунды в вечность растягиваются. — Маму он не любит. Ту, другую... Это точно.

— Вов, ты прости меня, если я обидела тебя. Я больше не буду другой, понимаешь?

— У тебя это и не получится, — снова улыбается мой сыночек. — А у папы получится влюбиться. Я уверен. Он уже почти... Он когда любит, бороду стрижет. Сегодня уже стриг. Я видел. Ну что, пойдем блины печь?

— Пойдем. И Настеньку с собой возьмем, чтобы наш папа отдохнул немножко.

В кухне тихо. Часы тикают, и мне кажется я помню этот звук. Но... Все тут мне незнакомо. Вообще все.

— Тише, детка, — шепчу я в солнечную макушку моей дочери. Она стала тяжёленькая. Подросла. Дети растут молниеносно. Я утащила ее из гостиной, от охраняющего маленькую принцессу, спящего на диване, великана.

— Там есть шезлонг специальный. Папа в него Настюшку кладет, когда готовит. Ну, или когда ванночку наливает. Ой, он такой смешной, травку заваривает для купания, а я помогаю.

— Мне очень повезло с вами.

Вовка сияет. Мы с ним взбиваем яйца с молоком. Потом я доверяю маленькому мужчине просеять муку. И мне так легко и спокойно, как наверное, не было никогда. Только тело отдается усталостью, и грудь снова начинает ныть. Но это такие мелочи в сравнении со счастьем, захлестывающим меня с головой.

— Что тут происходит? — я вздрагиваю от неожиданности. Тим, стоит в дверях, похожий на встрепанного викинга. Ему идет растянутая футболка, и я вижу косую мышцу его живота, поднимающуюся из под приспущеных пижамных штанов. Гарью пахнет. Какого фига ты встала? Главное в ванную сама она не может, а блины...

— Первый блин комом, — у меня красивый муж. У меня прекрасная семья. Что же произошло с нами? — Мы решили с детьми напечь блинов. Я лазила по шкафчикам и поняла, что отец ты прекрасный. Но повар из тебя...

— И из чего же ты сделала выводы? — он складывает руки на груди, приподнимает бровь. Черт, грудь начинает разламываться от распирающей боли. Странная реакция.

— Хотя бы из того, что мой сын больше не будет есть вредные сухие завтраки., — не понимаю от чего я злюсь. Может быть меня раздражает его взгляд, полный неприкрытого ехидства. Или то, как мой организм реагирует на проклятые косые мышцы. — И штаны подтяни.

— Он не твой... Штаны? Слушай, ты слишком быстро начала устанавливать тут свои порядки.

— А ты... Ты...

— Мама Снегурочка, я уйду ненадолго, — ну вот, Вовка сбежал оставив меня на растерзание этому гризли, глядящему сейчас на мою персону, как неведому зверушку.

— Ты сбежал.

— Я помню.

— Почему? Почему я так тебе противна?

— Ты ошибаешься. Все не так.

— Я тебе изменила, да? Поэтому Вовка говорит со мной, обращаясь в третьем лице. Поэтому тебе так мерзко дотрагиваться до меня? Тим, не береги мои чувства, просто скажи правду, — я уже почти кричу. Точнее ору шепотом, чтобы не разбудить, сладко дремлющую в переноске доченьку. Мою доченьку? Черт меня подери... Я же не могла... Не могла вот так.

— Послушай, это все совсем не важно, — выдыхает Тимофей. — Ты все равно сейчас не поймешь, почему ты тут.

— Ты сбежал, — хриплю я, подходя к моему благородному мужу слишком близко. Настолько, что чувствую запах лосьона для бритья и стирального порошка, исходящий от мятой футболки.

— Послушай. Не надо. Не надо делать того, о чем потом будешь жалеть.

— Не буду. Поцелуй меня.

Встаю на цыпочки, прикрываю глаза.