Фиктивный брак

Глава 24

Цветочница делом доказала, что вполне серьезно вознамерилась именно дружить со мной. Тьфу ты, слово-то какое, оказывается, мерзкое! И как я раньше не замечал, что от сочетания этих букв у меня внутри все вскипает? Нет, дружбу как таковую я вполне признаю и уважаю, но дружить с женщиной, вместе с которой мечтаешь спать – это мазохизм.

По сложившейся традиции мы с Софией сразу же после свадебного торжества должны были прыгнуть в самолет и сейчас уже греть животы на солнышке, полеживая в шезлонге, с трубочкой от коктейля в зубах. Но как я ни выкраивал время, как ни коверкал свой график, в ближайшие три месяца отпуск мне не светит, да и у Софии сессия, экзамены, диплом. Мы перенесли путешествие на неопределенный срок и решили довольствоваться несколькими днями домашнего отдыха. Правда, я все время на связи с офисом, а моя женушка постоянно пропадает в универе, как, например, сейчас. Но оно и к лучшему, что мы никуда не поехали: несколько дней возле Цветочницы в бикини – и неизвестно, чем бы все закончились. Мне ее шортов хватает, в которых она постоянно кружит по дому. Стоит мне зайти на кухню выпить кофе, как тут же появляется София и ее шорты, которые, когда я сижу за столом, мелькают примерно на уровне моих глаз.

Но все, сегодня утром я смотрел на шорты, больше смахивающие на трусы, в последний раз. Сейчас отыщу это безобразие у Цветочницы в комнате, и оно пропадет без вести. Сжечь, изрезать, выкинуть в мусорное ведро, да черт с ним, может быть, даже съесть – не важно как, главное – уничтожить. Рыться у кого-то в шкафу, особенно если шкаф женский – занятие отвратительное, на грани паскудства, но с этим фактом в моей биографии я уж как-нибудь смирюсь, а вот с изнасилованием одной пигалицы с круглой, мягкой, розовой попкой – нет.

Противно было, конечно, этим заниматься, но я сунул руку на первую попавшуюся полку и стал перебирать одежду. Ага, нащупал нечто похожее. Ну, по крайней мере, что-то маленькое и голубое. Промах. У меня в руках оказалась майка без лямок, или, как называет ее София, топик. Цветочница надевала его позавчера, когда мы в парк ходили. Влетела ко мне в комнату ни свет ни заря и говорит: «А не пойти ли нам в парк прогуляться?» Куда деваться, конечно, пошел. А там лавочки, сахарная вата, мороженое, качели, голуби с бездонными желудками – это ж надо, склевать столько семечек и не лопнуть! Затем круговорот повторился, правда, в обратном порядке: качели, мороженое, сахарная вата, лавочки, ну и, конечно, голуби.

Вот почему я так злюсь? Ведь все было хорошо, нет, даже отлично, если бы меня не преследовало одно желание – перекинуть женушку через плечо, утащить в ближайшие кусты и там завалить, причем на вполне законных правах мужа.

Сунув майку обратно в шкаф, я закрыл дверцу с такой силой, что она вновь открылась, а когда я хлопнул створкой второй раз, слетела с петель и теперь висит, перекосившись. Сломалась. Точнее, я ее сломал.

Нет, уничтожение шортиков – это дорога в никуда. Если мне удастся склонить Софию к интиму, то очень скоро я полюблю эти чертовы труселя, тьфу ты, шорты. Чем бы таким поразить свою жену, чтобы она забылась хоть на минуту и сняла с себя броню недотроги?

Если бы Цветочницу интересовали обычные земные радости, то нет проблем, я пригласил бы ее на ужин при свечах, а по завершении подарил бы ключи от новенького авто. Но нет, София не от мира сего, ее вполне устраивает ржавое корыто на колесах. У нее в приоритете семья, а именно брат, и картины. Цветочница готова день и ночь малевать, закрывшись в комнате, и…

Картины!

Мне не пришлось далеко ходить в поисках слабости моей супруги. Стена ее спальни полностью заставлена картинами, и каждая из них накрыта плотной тканью – защита от чужих глаз. Если женушка узнает, что я нарушил ее строгий запрет даже близко подходить к ее работам (а она, скорее всего, узнает), я очень рискую получить чем-нибудь тяжелым по голове. Но кто не рискует, тот по утрам вместе с цветочницами не просыпается!

Живопись для меня – дремучие дебри, ничего не смыслю в прекрасном, но с другой стороны, картины же пишут не только для искусствоведов, но и для обычных смертных. По крайней мере, должен же я понять, нравится мне то, что я вижу, или нет.

Подойдя к одной из картин, я стянул с нее ткань и, присев на пол, стал разглядывать, что же намалевала София.

Сюжет незамысловатый – полянка, лес и водоем. Судя по цвету листвы, начало весны. Утро – туман стелется по низинам, полуразрушенная пристань возле озера – или речки, сразу и не скажешь. Надо же, вроде бы все просто, но в то же время трудно оторвать взгляд. А самое поразительное – в комнате как будто повеяло влажной свежестью и температура упала, даже мурашки по коже побежали. Бр-р…

И почему София никому не показывает свои работы? Я бы, например, вот именно этот пейзаж, на который уже несколько минут смотрю не моргая, вставил в рамку и на стену повесил.

Я выпрямился и сходил за мобильным. Хоть дыру в полотне глазами просверлю, толку ноль. Тут нужен профессионал.

Я набрал номер своей помощницы. Анна Павловна, как всегда, тут же отозвалась:

– Добрый день, Андрей Викторович, я вас слушаю.

– Добрый. У меня для вас задание: в кратчайший срок, а если точнее, в течение часа найдите хорошего эксперта по живописи и доставьте его ко мне домой.

Секретарь меня не подвела. Ровно через час на пороге моей квартиры стоял молодой, но уже довольно известный художник.

– Анатолий, я бы хотел узнать ваше мнение о имеющихся у меня картинах, – пояснил я цель своего приглашения, поле того как отвел художника в комнату Софии.

Анатолий не торопился. Сначала он попросил разрешения взглянуть и на другие работы, потом, нацепив на нос очки, долго-долго их изучал. То с одной стороны взглянет, то с другой, то приблизится, то отойдет.

Ожидая вердикта, я нервничал. Что-что, а вселять пустые надежды я в душу Софии не собираюсь. Если этот художник скажет, что картины посредственные и их не стоит выставлять на всеобщее обозрение, снова накрою их тканью и никогда не скажу Цветочнице, что к ним прикасался. Если же Анатолий даст положительное заключение, мы с ним обсудим, как помочь молодому дарованию.

– Ну что? – не выдержал я.

– Техника немого хромает, но это поправимо, – не отрываясь от картин, отозвался Анатолий. – Зато есть настроение. Чувствуете? Даже физически это ощущается. Мало кто умеет реалистично передавать эмоции. Как, вы говорите, зовут художника?

– София Ладонская, – сказал я, но не без удовольствия тут же уточнил: – Впрочем, уже нет… Исаева.

– Раньше я этой фамилии в наших кругах не слышал.

– А она в ваших кругах и не вращается. Вы один из немногих, кто видел эти работы. Стесняется девушка.

– Напрасно. Очень даже напрасно…

Анатолий еще долго, согнувшись, бродил вдоль стены, а когда останавливался у какого-нибудь полотна, брал его в руки, хмыкал, вертел и переставлял в другое место. В конце концов работы Софии были поделены на две не равные по количеству части: одна стояла в правом углу, другая в левом.

– Признаться, я неохотно согласился на эту встречу. Если бы ваша помощница не проявила настойчивость, а вознаграждение не было бы столь щедрым, я, скорее всего, отказался бы. И поступил бы опрометчиво. Рано или поздно кто-нибудь наткнулся бы на работы Софии, и мне пришлось бы локти кусать при мысли о том, что это юное дарование открыл не я. В особо редких случаях я размещаю на своих выставках работы еще не известных, но перспективных художников, это очень полезно для начинающих. На днях у меня как раз открывается очередная выставка, и вот эти работы Софии, – художник кивнул на угол у окна, где, прислоненная к стене, стояла меньшая часть картин, – если она, конечно, не возражает, я бы представил на суд общественности. Я взял бы больше, но площадь ограничена…

– Площадь не проблема, – заявил я. – Назовите любой зал, и он ваш.

– Нет-нет, только не в этот раз. Столько работы проделано: освещение, реклама, – замотал головой Анатолий. – Но я не откажусь от вашего предложения потом, если, конечно, вы не передумаете.

– Не передумаю, если хотя бы третья часть выставки будет посвящена работам Софии.

– Будем считать, что мы договорились, – не раздумывая согласился художник.

– Из ваших слов я сделал вывод, – я подошел к нему поближе, – что картины Софии ожидает успех, верно?

– Скорее всего да, но гарантировать это я не могу. Сложно предугадать, как отреагируют критики или…

– Это понятно, – оборвал я цепь не нужных мне объяснений. – В данный момент меня интересует лишь ваше личное мнение.

– Да, – уверенно ответил Анатолий и тут же задал вопрос: – А когда я смогу поговорить с автором? У меня есть к нему просьба.

– Какая? – решил уточнить я.

– Видите ли, мне особенно понравилась одна незаконченная работа. Я хотел бы попросить, чтобы София занялась ею в первую очередь. Надеюсь, вскоре она будет завершена и выставлена в зале. София пишет в основном пейзажи. Интересно, что выйдет у нее с портретом?

– С каким портретом? – Я вновь окинул взглядом картины Цветочницы. – Ни одного не наблюдаю.

– Неудивительно, он еще в зародыше, так сказать, его даже наброском трудно назвать, – снисходительным тоном пояснил Анатолий. Он подошел к окну и вынул из стопки почти чистый холст. – Вот смотрите, – развернув его ко мне, художник указал на несколько мазков. – Очертания овала лица, брови, глаза. Надеюсь, я не испорчу сюрприза… Я уверен: София пишет ваш портрет.

– Что-то не нахожу сходства, – всматриваясь в откровенную мазню, скептически протянул я.

– Оно есть, просто вам как непрофессионалу сложно его разглядеть. Несомненно, София пишет именно вас.

Эта новость приятным теплом прокатилась по моему телу, и я невольно расплылся в улыбке. Да что там! Я бы пару раз подпрыгнул и издал победный клич, но как-то несолидно для взрослого мужика проявлять радость таким образом. Помню, как-то раз Цветочница говорила, что пишет только то, чем восхищается.

Для того чтобы обсудить детали, я предложил Анатолию пройти ко мне в кабинет. Там мы удобно расположились, и, вникая в тонкости мира искусства, я услышал, как хлопнула входная дверь, и вскоре София прошмыгнула мимо кабинета. Она лишь на долю секунды остановилась и, улыбаясь, гордо продемонстрировала мне раскрытую ладонь и пять широко расставленных пальцев – судя по всему, получила в универе пятерку.

Жаль, что мне не удалось выпроводить художника до возвращения моей женушки. Неизвестно, как она отреагирует на то, что я похозяйничал в ее комнате. Есть вероятность, что, когда Цветочница доберется туда и обнаружит, что картины стоят не на своих местах, она рассвирепеет и прибежит снимать с виновника скальп, а я единственный подозреваемый.

Нет, я был готов к подобной реакции, но не хотелось бы, чтобы посторонний человек видел наши домашние кровопролитные войны.

София объявилась на пороге моего кабинета еще быстрее, чем я предполагал. В глазах у нее плясали злющие черти, губы были крепко сжаты, впрочем, как и кулачки. Дышала моя красавица часто и глубоко.

Ну хотя бы не орет – уже хорошо.

– Андрей, можно тебя на секундочку? – процедила сквозь зубы Цветочница.

– Да, конечно. – Я встал с кресла.

– Жду тебя на кухне, – бросила она и испарилась.

– Анатолий, извините меня…

– Это была София? – оживился художник. В прошлый раз Цветочница, проходя мимо кабинета, не издала ни звука и Анатолий ее не заметил. – Вы помните, мне необходимо с ней поговорить.

Я заверил Анатолия, что он обязательно пообщается с Софией, но в более удобное время, например, завтра, и от греха подальше проводил художника к выходу. А то если Цветочница разбушуется, вполне возможно, что и ему тоже достанется по самое не хочу.

На кухне меня ждала не София, а разгневанная воительница со сковородкой в руке, которой она нервно стучала по столу, видимо, разминалась перед битвой.

– Вместо стола мою голову представляешь? – хмыкнул я, но близко к супруге не подошел.

– Ага, причем отрезанную от туловища, – огрызнулась Цветочница и медленно, шаг за шагом, стала приближаться ко мне. – Исаев, если ты человеческую речь не понимаешь, предупреждать надо. Скажи, на каком языке я должна была сказать, чтобы ты не трогал мои картины?! На английском, китайском, бушменском? Хотя нет, это же человеческие языки. А ты поступил как свинья! Жаль не знаю, как прохрюкать, чтобы до тебя наконец дошло: картины – это мое личное, если я никому их не показываю, значит, на то есть причины!

– Солнце мое разъяренное, ты бы хоть выслушала меня, прежде чем шуметь, а? – пятясь, ласково пропел я.

Как-то не очень хотелось сражаться с хрупкой девушкой в рукопашную, а Цветочница, похоже, всерьез намерена меня поколотить. Подходит ко мне и сковородой ловко вертит, как ниндзя нунчаками.

– Выслушать! А что именно?! Как ты без спроса, тайком забрался ко мне в душу, наплевал там, нагадил, ты об этом хочешь рассказать?

Совесть настойчиво требовала немедленно признаться Цветочнице в том, зачем я потревожил ее картины, кем был мой гость и для чего он приходил, но я нарочно оттягивал этот момент. Когда моя женушка злится, она просто очаровательна!

– София, у тебя не та комплекция, чтобы воспитывать меня силовыми методами, – заметил я, продолжая отступать.

– Зато рука тяжелая. Прилетит, мало не покажется, – зашипела она и взмахнула сковородкой.

Я успел пригнуться, и София промахнулась, но совсем чуть-чуть: я отчетливо услышал, как сковорода рассекла воздух у меня над головой.

– Цветочница, не хулигань! Ты ведь на самом деле не хочешь меня ударить, поэтому и промазала, – хохотнул я и снова удрал на полусогнутых.

– Да что ты? – язвительно фыркнула София и тут же огрела меня сковородой по голове.

– Ай! – невольно вырвался у меня возглас, хоть мне ни капли не было больно.

Припечатывая меня кухонной утварью по мозгам, моя женушка явно сдерживалась. Мелочь, а приятно.

– Ой! – Рано обрадовался: второй удар оказался гораздо ощутимей. – Цветочница, вспомни, что я тебе говорил. Если останусь калекой, развода не дождешься.

– А вдовам развод и не нужен, – провозгласила моя супруга и в третий раз треснула меня по голове.

Я решил, что моя черепушка пострадала уже достаточно, для того чтобы Цветочница смогла выпустить пар, и перешел ко второму акту представления.

Я резко выпрямился и развернулся к Софии лицом. Она опешила от неожиданного рывка, взвизгнула и бросилась наутек. Естественно, я тут же догнал свою красавицу. София, прижатая спиной к моему животу, шипела, вырывалась, пыталась пнуть меня и одновременно укусить.

– Какая резвая козочка мне попалась! – шепнул я ей на ушко, а она в ответ осыпала меня ругательствами:

– Отпусти меня, свинтус, гад, лицемер!

– А еще твой законный супруг, – добавил я и обхватил ее правое запястье, а когда надавил на него, она выронила свое грозное оружие – сковородку. – София, лапонька, угомонись, а то я нечаянно причиню тебе боль.

Но моя супруга и не думала успокаиваться. Чем крепче я ее держал, тем яростней она вырывалась. Хоть у Цветочницы силенок как у цыпленка, но судя по тому, что она уже не первую минуту активно извивалась всем телом, выносливости ей не занимать. Между прочим, крайне ценное качество для жены.