Хранимы небесными псами

ГЛАВА 9. Позитив

Хранительница галопом поскакала за следующий угол, чтобы увидеть там мерзкого ледяного пса и его прекрасную хозяйку, которая так подходила Кармину. Они входили в зал с нарисованными на стене собаками.

— Доброго вам дня, — сказала Милори художнику.

Тот вытер лоб, оставив на нём пятно краски, и улыбнулся проверке.

— Вы знаете, на вас тут оставлена жалоба, — произнесла Милори, — но, как мне кажется, она и вполовину не описывает всей проблемы.

— Какой проблемы? — удивился художник.

— Вот этой вот, — сказала хранимая ледяного пса, а тот сидел рядом и противно ухмылялся своей клыкастой пастью. — Согласно утверждённому плану по росписи стен, тут надо было нарисовать горку с катающимися детьми, а не небесных псов!

— Это обычные псы, — тихо возразил художник.

Милори прошлась вдоль стены, цокая каблуками.

Лючия же подбежала к ледяному псу и яростно сказала:

— А ну отколдуй моего хозяина, ты… мерзкий гад! Ты что, играешь не по правилам? Я на тебя жалобу оставлю!

— О чём ты вообще, мелкая шавка? — равнодушно спросил ледяной пёс.

— Я не шав-ав-авка! — взлаяла Лючия. — Меня зовут Лючия!

Ох, как же он её раздражал!

— А меня Айзек. Ты не истери. Ничего личного — но нам твой хозяин не подходит. Я найду ей не какого-то там маляра, а настоящего мужчину, который никогда не сделает ей плохо.

— Ничего личного?! Ничего личного?! Ты связался с силами зимы и оставил на душе моего Кармина морозное пятно! Из-за тебя он станет пропащим, а я…

Она заскулила и закрутилась на месте, в ужасе представив, чем эта гадость грозит ей.

— Я ничего не делал, — сказал Айзек. — Даже не думал.

— И лестницу не толкал?

— Лестницу, ладно, толкнул, — согласился ледяной пёс. — А больше — ничего. Неприятности нам с Милори ни к чему. Даже как раз наоборот!

— Что наоборот? Что? Ну вот что? — взвилась Лючия. — Ты! Лучше бы вместо тебя к Милори приставили какую-нибудь тихую ласковую… КОШЕЧКУ!

Льдисто-голубые глаза Айзека нехорошо сверкнули, когда он склонился и приблизил свою морду к оскаленной мордашке Лючии. Какой же он большой и страшный! Хранительница ощетинилась и приготовилась продать свою жизнь подороже. Но не сдаться, нет, нет!

— Наоборот, — спокойно и раздельно сказал Айзек, и его мощная челюсть двигалась прямо перед глазами Лючии, — в данном случае означает, что нам нужны приятности, глупая позитивная мохнатая КРЫСА!

Последнее слово ледяной пёс рявкнул так громко, что Лючия подпрыгнула чуть ли не до потолка. Ей ничего не стоило подскочить и выше, но тогда бы она упустила Айзека из виду.

— Тогда зачем ты наложил на моего хозяина ледяные чары? У него душа потемнела! — ещё громче залаяла хранительница.

— Я понятия не имею о чём ты! — отлаивался в ответ Айзек.

— И хватит кричать, — раздался откуда-то солидный, чуть хрипловатый голос.

Лючия была мало знакома с хранителем художника — старым таксом Павилом. Он был очень скромным, пожалуй, даже застенчивым. Носил полосатый шарф и стёганый жилет, хотя никто никогда не слышал, чтобы хранители мёрзли.

Павил появлялся перед другими псами-хранителями очень редко, предпочитал скрывать своё присутствие, но, видно, Айзек и его вывел из себя.

— Вы ругаетесь напрасно, — с укором сказал Павил. — Поглядите — они же художники.

Лючия встряхнула ушами и посмотрела. Милори сняла пальто, кинула его на грязные козлы, взяла кисть и уверенными мазками клала краску прямо поверх нарисованного Корги. О ужас, она рисовала на собачке красный вязаный шарф! А художник переделывал Хаски! Теперь противный пёс протягивал Корги лапу, будто бы здоровался. А ещё у Хаски на голове была полосатая шапочка Весёлки — шута и жонглёра, который помогал духам праздника раздавать детям подарки.

Лючия от удивления даже пасть раскрыла. И не заметила, как ледяной пёс протянул к ней лапу. Только здороваться не стал: взял да и толкнул.

— Как вам не стыдно, — сказал Павил, — взрослый пёс, а девочек обижаете!

— Пффф, — ответил ему Айзек. — Она первая начала. Напала на меня с глупыми обвинениями. Я ещё ни одному человеку не навредил.

— Ага, — тут же взилась пуще прежнего Лючия. — А вот позавчера вечером, скажешь, не ты девушку подсунул пропащему? Вот что, если б я своему хозяину велела бы не вмешиваться?

— Да я сам бы вмешался, — невозмутимо сказал Айзек.

Но тут Милори в последний раз взмахнула кисточкой, вручила её художнику и взяла своё пальто.

— Вот так, и никаких жалоб, — произнесла она.

— Хотите встретиться нынче вечером? — спросил художник.

— У вас чудесный коллектив, — заметила Милори. — Один приглашает на обед, другой на ужин… даже не знаю, куда пригласят в следующем зале или коридоре!

У неё явно было неплохое настроение. А Лючия почуяла и своего хозяина. Тот, оказывается, тоже уже пришёл в зал. Он стоял у самой двери, прислонившись к стене, и угрюмо слушал чужой разговор. На лице его было написано… какое-то совершенно необычное чувство для Кармина. Отчаяние. И уныние. И…

— Оооой, нет-нет-нет, нам нельзя унывать, мы же самая позитивная парочка, — пролепетала Лючия.

— Вот дурочка, — сказал Айзек. — Нельзя круглые сутки гонять на голом позитиве.

— Да откуда тебе знать, — огрызнулась Лючия, — ты и двух минут на позитиве не провёл за всю свою собачью жизнь!

И увидела вдруг, как морда Айзека из насмешливо-снисходительной стала угрюмой и замкнутой. Голубые глаза словно заледенели, подёрнулись изморозью. Он сдержанно зарычал, но ничего Лючии не сделал и не сказал. Просто махнул хвостом, и всё. В зале заметно похолодало. Милори отряхнула пальто и вышла. С её лица как ветром сдуло и оживление, и радость. Теперь оно было таким же мертвенно-замкнутым, как у Айзека.

Проходя мимо Кармина, Милори смерила его холодным взглядом и спросила:

— У вас перерыв?

— Да! То есть нет, — смутился парень.

— Если нет, так идите и работайте. Скоро праздник, а у вас ещё стены не крашены! И ультрамарин с белилами там никак не годятся, переделайте срочно в салатно-зелёный.

— Но это «синее крыло» здания, — робко сказал Кармин.

— Я — представитель городской администрации, и я говорю — зелёный, — отрезала Милори.

Кармин кивнул.

И так жалко улыбнулся, что у Лючии защемило сердце. Парень почувствовал, как твёрдые тёмные льдины затёрли его чувство своими ужасными холодными боками, и его хранительница готова была завыть от отчаяния. И всё это сделал ледяной пёс Айзек, сделал всего за какую-то минуту!

Как много приходится тратить усилий и времени, чтобы что-то сделать — и как легко и быстро это разрушить!

— Неееет, — проскулила Лючия, когда Кармин вышел и загремел в коридоре чем-то жестяным — видно, запнулся о ведро. — Павил! Что же это творится такое, а?

— Сам удивляюсь, — ответил Павил. — Такое чувство, что он это всё назло… Не может же быть, чтобы назло, да?

Старому добряку, видно, было трудно представить, чтобы у кого-то был такой ужасный хранитель.

— А ведь такая милая девушка, и имя такое хорошее: Милори, — сказал Павил. — Самое то для художника… или маляра. Любой из наших ребят ей бы составил отличную пару.

— Она Настоящая Любовь для Кармина, — простонала Лючия.

— А он об этом знает?

— Уже третий день как должен бы знать, — вздохнула хранительница. — Слушай, а твой хозяин, он как? В порядке?

— А что ему сделается? Весь по уши в своих красках, в своих делах. Ну вот хоть бы с места сдвинулся! Хоть бы погулять сходил куда или пригласил бы кого…

— Пригласил вон, — пробормотала Лючия. — И что? И ничего!

— Вот и я о том же. В кои-то веки я сумел его как-то подтолкнуть к знакомству! Это я у тебя научился, — вдруг заметил Павил. — Ты решительная! И оптимистичная!

Лючия польщённо завиляла хвостом.

— Пойду своего утешать, — сказала она, — Чую, сегодня нам будет не до позитива!

И верно. Кармин с остервенением перекрашивал стену. Синяя краска ещё не просохла, и когда он клал сверху слой зелёной — получался не слишком приятный глазу оттенок. Лючия взлетела повыше, чтобы быть на одном уровне с хозяином, и принялась безмолвно утешать его. Навевала приятные воспоминания, внушала добрые и позитивные мысли. Но её старания натыкались на ощерившийся во все стороны острыми углами ледяной кристалл. Он не просто рос: он занимал всё больше места в душе Кармина!

— А я ведь тоже мог бы стать художником, — вдруг вырвалось у парня, словно он разговаривал с нею, с Лючией. — Хорошим художником! Я ведь рисую не хуже!

И продолжал размазывать валиком краску по стенке.

Лючии стало его ужасно жалко. И она прикидывала, как бы его поудачнее встретить с Милори ещё разок. А если не с Милори, то хотя бы с той рыжей пройдохой Фердинандой! Уж её-то хранитель, язвительный лис, хотя бы не даст никого в обиду и не позволит каким-то там айзекам замораживать чужие души! Он хоть и ехидный, а всё-таки хороший! Не то, что Айзек…

Всё, позитив, позитив, надо откуда-то взять позитив. Лючия сунула нос в лоток с краской, стоявший на полочке стремянки. Можно сделать краску немного волшебной, чтобы радовала. А можно…

Можно шепнуть маляру на ухо вдохновляющую мысль. Идею, как сделать лучше.

— Я мог бы расписать стены ничуть не хуже, чем Йонта! — проворчал Кармин, и снова как будто бы обратился при этом к Лючии. — Ну ведь правда же?

— Правда, — неуверенно сказала Лючия.

Ей всегда нравились рисунки Кармина. Но он их никому и никогда не показывал. При всей своей общительности и весёлости, при всей любви к хорошеньким девушкам, которые, бывало, жили в его квартире… При том, что у него водились приятели и подружки — Кармин даже словом ни разу никому не обмолвился о своих рисунках.

Лючия и то их редко видела. Она старалась быть деликатной и не подглядывала в альбомы Кармина. Он редко брался за краски, предпочитая карандаши — быть может, ему хватало красок и на работе маляра.

И вот вдруг оказалось, что ему не чужда зависть. Что он тоже желал расписывать стены, как художник Йонта, тихий добродушный хозяин Павила.

И тогда Лючия шепнула парню:

— Тогда нарисуй что-нибудь на этой стене. Она такая пустая и холодная, а ведь это крыло дворца создано для детей. Здесь они будут учиться музыке, живописи, танцам, пению и другим прекрасным видам творчества. Разве не стоит украсить эти голые стены получше?!

Хранительнице показалось, что это прекрасная идея.