Инженер Бессмертной Крепости

Глава 14. Кислое зерно и горькие истины

Три дня после водного кризиса крепость напоминала гигантский, больной организм, с трудом переваривающий пищу. Вода из внешних источников поступала по расчищенным тоннелям, но её хватало лишь на скудный паёк — две кружки мутной, но безопасной жидкости в день на человека. Главный резервуар всё ещё зловеще светился зелёным, как гниющее болото, а команда магов под началом Брунора и Лиан копошилась вокруг него, пытаясь придумать, как вычистить эту заразу, не отравив самих себя и не разрушив древнюю кладку.

Мы с Ульрихом и нашей бригадой занимались другим — профилактикой. Если враг ударил по воде, логично было ожидать удара по другим жизненным узлам: продовольственным складам, пекарням, кузням. Мы составляли карты уязвимостей, обходили хранилища, проверяли системы вентиляции и состояние бочек. Работа была нудной, но необходимой.

Именно во время такой проверки в подвалах центрального зернохранилища нас и настиг новый запах. Не обычное затхлое дыхание старого зерна, а что-то кислое, сладковато-противный, как забродившее тесто, смешанное с нотками гнили. Мартин, открывший тяжёлый люк, скривился.

— Что, опять? Уже в зерне?

— Не «опять», а «снова», — мрачно поправил его Ульрих. — Идём.

Внутри, в тусклом свете факелов, открылась картина, от которой у меня сжалось сердце. Мешки и бочки с зерном, составлявшие стратегический запас на зиму, не были тронуты плесенью или жуками. Они были… мокрыми. Но не от воды. Из-под груды мешков сочилась липкая, желтоватая жидкость. Само зерно в открытых ёмкостях выглядело неестественно набухшим, покрытым блестящей, дрожащей плёнкой. Оно пузырилось. Тихим, мерзким бульканьем.

— Не трогать! — резко сказала Лиан, которая сопровождала нас. Она подошла ближе, не касаясь ничего, и принюхалась. — Брожение. Но не естественное. Слишком быстрое. И не спиртовое. — Она вытащила длинную, деревянную палочку и ткнула в набухшую зерновую массу. Палочка с лёгким шипением потемнела, а кончик её будто растворился. — Кислотное. Кто-то добавил мощный катализатор гниения. Через неделю всё зерно превратится в едкую жижу. А испарения… — она посмотрела на низкий, душный потолок погреба, — уже отравляют воздух. Здесь нельзя находиться долго.

Ульрих выругался так, что эхо покатилось по каменным сводам.

— Зернохранилище центральное. Здесь запасы на три месяца для всего гарнизона. Если это полыхнёт по всем складам…

— Значит, они уже здесь, — тихо сказал Ярк. — Диверсанты. Или кто-то из наших.

— Или то и другое, — добавил Лешек, который, как всегда, появился из темноты. На его одежде были свежие следы грязи. — Слушал разговоры у кухни. Младший пекарь жаловался, что мука последние два дня даёт странный, горьковатый привкус. И тесто плохо поднимается.

— Почему не доложил? — рявкнул Ульрих.

— Боялся. Говорит, старший пекарь — родственник одного из цеховиков, тех, что мы потревожили. Мог счесть за вредительство и доложить вверх. А там… сами знаете.

Политика. Опять она. Даже когда крепость балансировала на грани катастрофы, мелкие людишки думали о своей шкуре и сведении счётов.

— Нужно изолировать этот склад, — сказал я, пытаясь мыслить методично, сквозь нарастающую волну бешенства и усталости. — Эвакуировать всё, что ещё можно спасти. Проверить другие хранилища. И найти источник заражения. Катализатор нужно было где-то хранить, где-то замешивать.

— Искать будем, — кивнул Ульрих. — Но сначала нужно сообщить Гарольду. И… Совету Продовольствия. Там сидят свои крысы. Они либо в доле, либо смотрят сквозь пальцы.

Мы поднялись наверх, в серый, дождливый день. Весть о порче зерна разнеслась со скоростью чумы. Ещё не было паники, но в воздухе висела тяжёлая, густая тревога. Люди у продовольственных распределителей смотрели на свои пайки с новым, животным страхом. Хлеб сегодня был особенно тёмным и комковатым.

На пути в цитадель нас перехватила Кася. Её лицо, обычно спокойное, было искажено гневом.

— Виктор. Нужно поговорить. Не здесь.

Она отвела нас за угол, в узкий проход между складами, где пахло мочой и золой.

— У меня на кухне сегодня недосчитались двух бочонков патоки и мешка отборной ячневой крупы. Не тех, что всем выдают. А тех, что идут на «особые нужды» — для офицерских пайков и подношений магам. — Она говорила быстро, отрывисто. — Исчезли ночью. И сторож, который должен был дежурить, найден спящим мертвецким сном. Не пьяным. Сонным. Как его ни трясли — не просыпался. Очнулся только к полудню и ничего не помнит.

— Диверсант? — спросил Ульрих.

— Или свой, кому эти «особые нужды» поперёк горла встали, — сказала Кася. — Но это ещё не всё. Пока он спал, кто-то на кухне… поработал. Не испортил еду. Добавил.

— Что?

— Не знаю. Но после утренней каши у трёх солдат из дальнего караула начались колики и… странная слабость. Не могли держать оружие. Будто силы из них вытянули. Лекарь говорит — не отрава. Что-то другое.

Лиан, слушавшая молча, нахмурилась.

— Можно посмотреть на этих солдат? И на остатки каши?

— Можно. Но осторожно. Лекарь уже доложил своему начальству. Если там что-то серьёзное, могут попытаться скрыть, чтобы не сеять панику.

Это было уже слишком. Диверсии шли по всем фронтам: вода, зерно, теперь кухня. Враг действовал точечно, избирательно, поражая не столько физически, сколько морально, подрывая доверие к пище, к воде, к своим же порядкам.

— Работаем, — сказал Ульрих. — Кася, веди к солдатам. Лиан, смотри. Мы с инженером идём к Гарольду. Нужно бить во все колокола. Иначе к утру у нас будет бунт голодных и отравленных.

Гарольд, выслушав наш сумбурный, но страшный в своей совокупности доклад, не вышел из себя. Он просто сидел, глядя на карту крепости, расстеленную на столе, и медленно водил пальцем от одного отмеченного нами места к другому.

— Систематический саботаж, — произнёс он наконец. — Координируемый извне, но осуществляемый руками внутри. Цель — не мгновенный урон, а медленное удушение. Паника. Дезорганизация. Они хотят, чтобы мы сломались изнутри, прежде чем они пойдут на решающий штурм. — Он поднял на нас взгляд. — Их инженер. Он сменил тактику. От прямых атак на инфраструктуру — к психологической войне и диверсиям. Он использует нашу бюрократию, нашу коррупцию, наше социальное расслоение как оружие против нас.

— Мы можем усилить охрану складов, ввести проверки, — начал я.

— Это займёт людей, которых нет, — перебил Гарольд. — И вызовет ещё большую панику. Нет. Нужно действовать тоньше. Поймать диверсанта. Не рядового исполнителя, а связного. Того, кто получает приказы и распределяет яды. — Он посмотрел на Ульриха. — У тебя есть люди, которые могут вести слежку. Неофициально.

— Есть, — кивнул капитан. — Но нужна наживка.

— Наживка у нас есть, — сказал Гарольд. — Совет Продовольствия в панике. Они будут пытаться списать испорченное зерно на «естественную порчу» и потребуют выдать им доступ к стратегическим резервам, которые хранятся в цитадели. Я дам им этот доступ. Но под контролем. Мы предоставим им возможность… «исправить» положение. И посмотрим, кто и как этим воспользуется.

Это была рискованная игра. Ставить под удар последние, действительно неприкосновенные запасы.

— А если они их действительно испортят?

— Тогда мы узнаем, кто именно, и повесим его на главных воротах как предателя, — холодно ответил Гарольд. — А зерно… зерно мы уже теряем. Лучше потерять его контролируемо, чем позволить гнить дальше, не зная причины. Ваша задача — наблюдать. И быть готовыми ко второму акту. Потому что их инженер не ограничится кухней и складами. Он ударит дальше. По тому, что мы не ждём.

Когда мы вышли, чтобы присоединиться к Лиан и Касе, по крепости уже ползли слухи. Шёпот о «ядёной каше» и «гнилом зерне» смешивался с приглушёнными разговорами о том, что «маги и начальство травят простой народ, чтобы самим выжить». Это была совершенная, ядовитая ложь, но она падала на благодатную почву страха и недовольства.

В лазарете, куда нас привела Кася, царила напряжённая тишина. Трое солдат лежали на узких койках, лица их были землистыми, покрытыми холодным потом. Они не стонали — они были в полузабытьи, их глаза смотрели в потолок, не видя ничего. Лекарь, суетливый человек в запачканном фартуке, разводил руками.

— Не знаю! Температуры нет, признаков обычного отравления — тоже. Но мышцы… будто варёные. Не слушаются.

Лиан подошла к одному из солдат, присела, положила ладонь ему на лоб, потом на запястье. Она закрыла глаза, её лицо стало сосредоточенным.

— Не яд, — прошептала она. — Истощение. Но не физическое. Энергетическое. Будто из них… вытянули жизненную силу. Не всю. Часть. — Она открыла глаза и посмотрела на остатки миски с кашей, стоявшей на табурете. Взяла щепотку, растёрла между пальцами, понюхала, попробовала на язык. — Есть… следы. Очень слабые. Что-то вроде… спорыньи, но изменённой. Алхимически. Она не убивает. Она усыпляет волю, вытягивает энергию. На время. Через день-два они придут в себя, но будут как выжатые. Неспособные драться.

— Диверсия на карауле, — понял Ульрих. — Ослабить пост в нужном месте в нужное время. Чтобы можно было провести кого-то или что-то. Или чтобы подготовить почву для чего-то большего.

Мозг лихорадочно соображал, складывая кусочки. Вода — чтобы вызвать жажду и панику. Зерно — чтобы вызвать голод и недоверие к запасам. Теперь — точечное ослабление караулов. Это была не просто порча. Это была подготовка. К чему?

Лешек, молча стоявший в дверях, вдруг кашлянул.

— Разведка доложила. Ночью, пока мы с водой возились, на внешнем периметре, у руин старой заставы, видели огни. Не факелы. Зелёные. Как светлячки. И движение. Не атака. Что-то копали. Или закапывали.

Руины старой заставы. В полукилометре от стен, на старой, давно не использованной дороге. Ни стратегического, ни тактического значения. Зачем?

— Нужно проверить, — сказал я. — Ночью. Тихим дозором.

— Это ловушка, — сразу сказал Ульрих. — Очевидная.

— А если нет? — возразил я. — Если они рассчитывают, что мы сочтём это ловушкой и не пойдём? И пока мы охраняем склады и воду, они роют нам под носом что-то, на что мы не обращаем внимания?

Гарольд говорил: «Он ударит по тому, что мы не ждём». Мы ждали диверсий на еде и воде. Мы ждали подкопов под стены. А что, если цель иная?

Решение было трудным. Но оставлять без внимания странную активность у старых руин было ещё опаснее.

— Готовим группу, — вздохнул Ульрих. — Маленькую. Очень тихую. Я, ты, Лешек, Мартин. Лиан остаётся — её знания ещё понадобятся здесь. Выходим в первую стражу ночи. Смотрим. Никаких стычек. Только глаза и уши.

План был простым и оттого рискованным. Но иного выбора не оставалось. Пока крепость чесалась от внутреннего зуда предательства и страха, нам предстояло вылезти за её стены и посмотреть, что же наш «коллега» по ту сторону закопал у нас под самым носом. Если, конечно, это не оказалось приманкой для того, чтобы выманить и перебить нас по одному в темноте.

Ночь опустилась на крепость, тяжёлая и беспросветная. Дождь перестал, но с неба сыпалась мелкая, колючая изморось. Где-то в глубине каменных громад зрели новые страхи, бродили слухи и, возможно, готовились новые удары. А мы, затянув потуже плащи и проверив оружие, крались к потайной калитке в восточной стене, чтобы шагнуть в чёрную пасть ночи и узнать, насколько изобретательным может быть злой гений, когда он решит сломать тебя не силой, а тихим, методичным расстройством всего, что ты знаешь и чему доверяешь.

Ночь за стенами пахла свободой. Свободой сырой, холодной и смертельно опасной. Воздух, не отравленный запахом давки, пота и гнилого зерна, был ледяным и чистым. Мы крались тенью за тенью: я, Ульрих, Лешек и Мартин. Четверо сумасшедших, покинувших относительную безопасность каменного мешка, чтобы проверить слухи о зелёных огоньках.

Лешек вёл нас по старой, полузабытой тропе — не дорогой, а цепочкой почти невидимых ориентиров: покосившийся валун, сломанная сосна, высохший ручей. Он двигался бесшумно, как призрак, и мы, стараясь не отставать, чувствовали себя слонами в посудной лавке. Каждый хруст ветки под сапогом отдавался в ушах пушечным выстрелом.

— Тише, черти олуховатые, — шипел Мартин, спотыкаясь о невидимый корень. — Орки и то изящнее топают.

— А ты представь, что идешь красть пироги с кухни Гронта, — посоветовал Ульрих. — Сразу станешь грациозным.

Через полчаса пути мы достигли гребня низкого холма. Внизу, в лощине, чернели силуэты развалин старой заставы — несколько полуразрушенных каменных стен, торчащих, как гнилые зубы. И там действительно светилось. Не ярко. Тусклые, зелёные точки, медленно двигающиеся у земли, будто кто-то разбросал гнилушки, начинённые болотным газом.

— Никаких костров, никаких факелов, — прошептал Ульрих, лёжа рядом со мной в мокрой траве. — Магия какая-то. Или химия.

— Светлячки-мутанты, — фыркнул Мартин. — Может, они тут пикник устраивают? С зелёным киселём?

— Заткнись и смотри, — оборвал его Лешек.

Мы наблюдали минут десять. Зелёные огоньки не хаотично двигались. Они описывали чёткие геометрические фигуры, останавливались, гасли и зажигались снова. Это была работа. Разметка.

— Они что-то отмечают на земле, — сказал я. — Или проверяют. Колышки вбивают, может.

— Надо ближе, — решил Ульрих. — Лешек, Мартин — остаётесь здесь, прикрывать отход. Инженер, со мной.

Мы, пригнувшись, поползли вниз по склону, используя каждый бугорок, каждую впадину. Сердце колотилось где-то в горле. Запах сырой земли, хвои и чего-то металлического, кислого, становился сильнее. Зелёные огни теперь были видны отчётливо. Это были не живые существа. Это были… сосуды. Маленькие, глиняные чашечки, в которых тлела и переливалась зелёная субстанция. Их расставляли по периметру большого прямоугольника какие-то низкорослые, корявые фигурки. Гоблины. А руководил процессом кто-то повыше, в тёмном плаще. Не орк. Человек? Эльф? Рассмотреть было невозможно.

Они работали молча, быстро и слаженно. Пока одни расставляли светящиеся метки, другие, в стороне, копали. Не яму, а длинную, неглубокую траншею по контуру этого прямоугольника. И складывали выбранный грунт в аккуратную кучу.

— Что они делают? — прошептал я. — Фундамент для постамента? Ловушку?

— Не похоже, — ответил Ульрих. — Слишком… аккуратно. Это не военное сооружение.

В этот момент тёмная фигура руководителя подняла голову и что-то сказала, обращаясь к нам… нет, мимо нас. Мы замерли. Но он смотрел не в нашу сторону. Он смотрел на стену крепости, точнее, на её силуэт против чуть светлеющего неба. Потом сделал широкий, размашистый жест рукой, будто что-то отмеряя. И тут я понял.

— Он не на нас смотрит. Он на крепость ориентируется. Они размечают площадь. Ровно такую же, как… — я замолчал, осознав чудовищность догадки.

— Как что?

— Как наш главный резервуар. Или зернохранилище. Они делают карту. Точную копию какого-то из наших ключевых объектов. Здесь, снаружи. Для репетиции. Или… для симпатической магии.

Ульрих резко выдохнул.

— Чёрт. Значит, всё, что они портят у нас внутри, они сначала «отрабатывают» здесь? Или наоборот — здесь создают «двойника», чтобы потом дистанционно влиять на оригинал?

— В любом случае, это надо остановить, — сказал я. — Но как? Нас четверо, а их… десяток гоблинов и руководитель.

Пока мы размышляли, ситуация изменилась. К группе из леса вышел ещё один человек — тоже в плаще, но движущийся с прямой, солдатской выправкой. Он что-то передал руководителю — небольшой свёрток. Тот развернул его, и в слабом зелёном свете блеснуло что-то металлическое. Инструменты? Затем новоприбывший указал куда-то в сторону леса и удалился тем же путём.

— Связной, — беззвучно шевельнул губами Ульрих. — Идёт на территорию орды. Лешек, Мартин — за ним. Узнайте, куда. Мы займёмся этим клоуном и его цирком.

Лешек и Мартин, получив сигнал, бесшумно отползли назад, чтобы перехватить тропу связного. Мы же с Ульрихом остались наблюдать за странным ритуалом. Гоблины закончили копать траншею и начали засыпать в неё что-то из мешков — тёмный порошок. Руководитель ходил вдоль траншеи, что-то нашептывая, и время от времени бросал в неё щепотки чего-то блестящего.

— Магия земли, порчи, что угодно, — пробормотал Ульрих. — Но они беззащитны. Сосредоточены на работе. Если ударить сейчас…

— Слишком шумно. И гоблины разбегутся, предупредят своих. Нужно забрать руководителя. Тихо. И забрать то, что он получил.

План был самоубийственным, но других не было. Мы обменялись кивками и, как два теневых хищника, начали полукругом обходить площадку, держась вне зелёного света. Ветер, к счастью, дул от них, унося наши запахи и звуки.

Руководитель, закончив обход, отошёл к краю поляны, к своему походному столику, где лежали свитки и инструменты. Он снял капюшон, чтобы вытереть пот со лба, и в зелёном отсвете я снова увидел его лицо. Тот самый человек с холодными, умными глазами. Их инженер. Он был здесь, в двухстах метрах от стен крепости, спокойно ставил свой чёрный эксперимент.

Ульрих указал мне на него, потом на себя — мол, берём. Он выдвинулся чуть левее, чтобы отвлечь, я должен был подойти сзади. Мы синхронно начали сближение.

И почти тут же всё пошло наперекосяк. Один из гоблинов, тащивший пустой мешок, внезапно поднял голову и уставился прямо в кусты, где притаился Ульрих. Его маленькие, подслеповатые глаза широко раскрылись. Он открыл пасть, чтобы завопить.

Выбора не было. Из темноты, как из пушки, вылетел камень и угодил гоблину прямо в переносицу с глухим, костяным хрустом. Тот рухнул без звука. Но падение и звук удара привлекли внимание остальных. Работа остановилась. Гоблины замерли, озираясь. Их инженер резко обернулся.

— Теперь! — крикнул Ульрих, выскакивая из укрытия с коротким мечом в руке.

Хаос. Гоблины, завизжав, бросились врассыпную, но не в панике, а с чётким намерением — окружить. Они были вооружены не только лопатами, но и короткими, отравленными ножами. Ульрих стал центром маленького вихря, отбиваясь от трёх сразу.

Я же рванулся к столу. Их инженер не побежал. Он метнул в меня что-то маленькое и блестящее — не нож, а какой-то диск. Я инстинктивно пригнулся, диск просвистел над головой и вонзился в дерево с противным жужжанием. Он развернулся и побежал не в лес, а к траншее, к мешкам с порошком.

— Останови его! — закричал Ульрих, отрубая гоблину руку. — Он хочет активировать это!

Я бросился вдогонку. Инженер был быстрым, но я был ближе. Я прыгнул, повалив его с ног перед самой траншеей. Мы покатились по сырой земле. Он не был могучим воином — в ближнем бою он пытался ударить меня чем-то твёрдым и острым, что держал в руке — тем самым металлическим инструментом. Я поймал его руку, мы боролись, пыхтя и проклиная на разных языках. Его лицо было так близко — осунувшееся, умное, с безумной решимостью в глазах.

— Нельзя… остановить… прогресс… — выдохнул он на ломаном общем наречии, пытаясь вывернуться.

— Это не прогресс! Это гниль! — прохрипел я, пытаясь прижать его.

Внезапно он резко дернулся, и его свободная рука потянулась к поясу, где висел небольшой мешочек. Я успел ударить его локтем в челюсть. Он ахнул, его глаза закатились. Мешочек выпал. Я схватил его и самого инженера за воротник и потащил прочь от траншеи.

Ульрих, тем временем, справился с гоблинами — трое лежали без движения, остальные с визгом разбежались в лес. Капитан, тяжело дыша, подбежал ко мне.

— Живой?

— В сознании, но не надолго. Тащи его. И это, — я кивнул на свёрток и инструменты на столе. — Всё, что можем унести.

Мы, не мешкая, бросились назад, к холму, волоча за собой нашего пленника. Сзади, в лощине, не поднялась тревога. Видимо, гоблины были слишком напуганы или побежали за подмогой. Нам нужно было исчезнуть до того, как придёт эта подмога.

Лешек и Мартин ждали нас на условленном месте. У Мартина на рукаве была кровь, но он ухмылялся.

— Связного взяли. Обычный орк-скороход. Письмо на него было. — Он протянул мне смятый клочок пергамента. — Не разберу их каракули, но печать… вроде как у шаманов.

— Позже, — отрезал Ульрих. — Бежим. Сейчас на нас обрушится весь их гнев.

Мы почти бегом понеслись по обратной тропе, подгоняемые животным страхом погони и диким азартом удачи. Мы захватили живого инженера врага. Это был беспрецедентный успех. И невероятная опасность.

Когда потайная калитка захлопнулась за нами, мы рухнули на каменный пол потерны, задыхаясь. Пленник наш очнулся и тут же попытался крикнуть, но Мартин эффективно и не особо церемонно заткнул ему рот обрывком своего же плаща.

— В камеру. К Гарольду. Ни слова никому, — приказал Ульрих, поднимаясь. Его глаза горели. — Мы только что поймали самого мозг этой новой войны. И теперь нам нужно вытащить из него все секреты, пока его хозяева не решили выкупить его, разнеся наши стены в порошок.

Мы смотрели на нашего пленника, который теперь смотрел на нас тем же холодным, расчётливым взглядом, но уже с тенью страха в глубине. Мы выиграли ночную партию. Но теперь главная игра только начиналась. Игра на испуг, на хитрость, на выдержку. И ставкой в ней были не просто жизни, а сама душа этой крепости — её способность мыслить, предвидеть и побеждать не только грубой силой, но и умом. А где-то в зелёной мгле за стеной, лишившись своего тактика, орда, без сомнения, готовила ответный удар. Самый яростный.