Инженер Бессмертной Крепости

Глава 2. Костыль и камень

Той ночью я не спал. Не из-за воя орков — к нему, как ни странно, ухо начало привыкать, как к шуму трассы за окном. И не из-за страха. Из-за зуда. Того самого, профессионального.

После утренней потасовки, которую здесь величественно именовали «отражением штурма», на наш участок приползло тихое, липкое затишье. Ордынцы, потеряв с полсотни своих и пару таранов (которые развалились почти сами, от собственной тяжести), откатились к своим кострам жарить мясо и, наверное, рассказывать байки о том, как они сегодня чуть не победили. Мы потеряли меньше — человек десять, в основном из-за собственной давки и пары удачных выстрелов с той стороны. Балка, которую я облил смолой, не рухнула. Решётку поднимали и опускали, скрипя и постанывая, но механизм удержался. Никто, кроме Торвальда, не заметил моей самодеятельности. А Торвальд, кажется, решил пока не вспоминать. Смотрел на меня как на тихого умалишённого, с которым лучше не связываться.

Меня после «боя» определили в одну из бесчисленных каменных нор, что ютились у подножия внутренней стены. Комната — это громко сказано. Келья. Три на три шага, земляной пол, каменные стены, пропахшие плесенью и вековой пылью. Зато своя. Вернее, на четверых: я, старый лучник с трясущимися руками по имени Лут, вечно чем-то недовольный костлявый мужик Мартин, и парень лет восемнадцати, Ярк, который только и делал, что смотрел в одну точку и вздрагивал от каждого звука. Семья.

Лежа на жесткой лежанке из досок, я смотрел в потолок. Вернее, на то, что его заменяло: накат из толстых, почерневших балок, на которые был навален хлам, а сверху — следующий этаж такого же жилья. И здесь, в относительной тишине, мой мозг, отбросив шок и суету, начал работать. Не как у выживальщика. Как у сметчика на крупном объекте.

Я начал считать. Не деньги — просчёты.

Первое: логистика. Всё, что я видел — воду, еду, стрелы, камни — таскали вручную, по этим кривым, опасным лестницам и узким проходам. Ни намёка на блоки, вороты, даже простейшие тележки на рельсах. Трата калорий и времени чудовищная.

Второе: санитария. Тот сладковато-трупный запах, что висел в воздухе, имел конкретный источник. Отхожие рвы, которые должны были выводиться за стену, на самом деле забились еще, наверное, при прадедах нынешнего Верховного Мага. И всё это благородно стекало в подвалы, отравляя колодцы и создавая идеальную среду для болезней. Крепость медленно травила сама себя.

Третье, и самое пугающее: системность идиотизма. Это не было случайными ошибками. Это была философия. Принцип «не трогай, а то развалится» сочетался с принципом «добавь сверху ещё, авось выдержит». Магия использовалась не как инструмент, а как священный пластырь, который лепили на любую проблему, вместо того чтобы устранить её причину. И самое страшное — это работало. 500 лет. Это вселяло в людей священный ужас перед любым изменением. Зачем менять то, что и так держится пять веков? Логика железная. И смертельная.

Утром нас разбудили не рогом, а лязгом ведра о камень. В дверь, вернее, в кожаную завесу, вошла женщина лет сорока, с лицом, на котором усталость вытеснила все остальные эмоции. В руках — котелок с какой-то бурдой.

— Жратва. На троих, — бросила она, поставив котелок на пол.

— Нас четверо, — пробурчал Мартин, не поднимаясь.

— Сеньор Лут в ночную смену на стену ушёл. Его доля — вам, — женщина равнодушно пожала плечами и вышла.

Мы молча, почти не глядя друг на друга, разделили похлёбку. На вкус — тёплая вода с запахом репы и сала, с кусочками чего-то волокнистого. Мясо? Не дай бог узнать, какое. Я съел свою порцию, поборов рвотный рефлекс. Топливо. Больше ничего.

Потом была повинность. Меня, как новичка и «крепкого», поставили в цепь по подаче камней на участок стены, который орки особенно усердно долбили тараном. Камни — булыжники размером с голову — таскали из старого, полуразрушенного здания в глубине крепости. Цепочка растянулась через весь двор. Я — в середине. Принимаешь камень от предыдущего, на два шага проходишь, отдаёшь следующему. И так часами.

Именно здесь, в этом монотонном, идиотском действе, я и увидел Её.

Не стену. А то, что было под ней.

Проходя мимо очередной груды мусора, я споткнулся о камень, который оказался не камнем. Это была аккуратно вытесанная плита. Я отбросил ногой налипшую грязь. На поверхности проступили линии. Чёткие, геометричные. Часть какой-то схемы? Чертежа? Я наклонился, пытаясь разглядеть в полутьме раннего утра. Это была кладка. Но не хаотичная, а правильная, с ровными швами. И вела она не вверх, а куда-то под землю, под груду более позднего, уродливого навала из рваного камня и глины.

Любопытство, сильнее голода и усталости, дёрнуло меня за рукав. Я сделал вид, что поправляю обмотку на ноге, и быстрым взглядом окинул местность. Это был угол так называемого «Старого Арсенала» — длинного, приземистого здания, сейчас используемого как общая помойка и отхожее место. Но фундамент… Фундамент был другим. Ровным, сложенным из крупных блоков. И в одном месте, у самой земли, между блоками зияла чёрная дыра. Не трещина, а именно дыра, как будто выбитый или сознательно оставленный проход. Из неё тянуло холодом и тем же запахом сырости, но без примеси нечистот. Запахом просто земли, камня, пустоты.

«Ливнёвка», — пронеслось в голове. Или дренажный канал. Или… что-то ещё.

— Эй, мечтатель! Не задерживай цепь! — крикнул сзади хриплый голос. Я поспешно подхватил очередной булыжник и понёс дальше, но мысль уже засела, как заноза. Правильная кладка. Подземный ход. На стройке «Феникса» мы бы такой ход немедленно заложили, укрепили и, возможно, использовали для коммуникаций. Здесь же его просто завалили мусором, чтобы не мозолил глаза.

В обеденный перерыв (две горсти какого-то зерна, похожего на ячмень, и кружка мутной воды) я нашёл Торвальда. Он сидел на обломке колонны, точил свой нож о камень и смотрел куда-то вдаль, на дым над вражеским станом.

— Торвальд, — начал я, садясь рядом без приглашения. — У «Старого Арсенала», в углу… там дыра в фундаменте. Что это?

Он не сразу ответил, закончив движение точильным камнем.

— Дыра. Их много. Щели. Ничего.

— Это не щель. Это проход. Куда он вёл?

Десятник тяжко вздохнул, как будто я спрашивал о его грехах.

— В старые времена… под крепостью катакомбы были. Склады, ходы на случай… ну, сами понимаете. Но это давно. Маги сказали — нестабильно. Дух земли там бродит, злой. Завалили всё. Чтобы дух не вышел. И чтобы свои, дураки, не лазили, не обрушили ничего. — Он ткнул ножом в мою сторону. — И ты не лазь. Дух тебя схватит за ноги и утащит. Или маги, если увидят. И то, и другое — верная смерть.

Он говорил это без интереса, заученную страшилку для новичков. Но в его словах я услышал не мистику, а техническую характеристику: «нестабильно». Значит, были обвалы. Или опасность обвалов. И вместо того, чтобы укрепить — завалили и запретили. Классика.

Вечером, вернувшись в камеру, я не нашёл там Лута. Старик так и не вернулся со стены. Мартин, хмуро жуя свой паёк, сообщил:

— Словил стрелу. В шею. Оттащили в Мёртвый дом.

Ярк, услышав это, заглушённо всхлипнул и закусил кулак. Ещё одна пустая лежанка. Ещё один «гвоздь в гробу», который выдернули. Ритуал.

Я лёг, глядя на балки. Но теперь перед глазами стояла не треснувшая балка на стене. А ровные линии старой кладки. И чёрная дыра под Арсеналом. Дух земли. Нестабильность. Заваленные катакомбы.

В голове, медленно, как тяжёлый механизм, начало щёлкать. Если есть старые, возможно, обширные подземные пространства… Их можно использовать. Не для бегства. Для дела. Устроить там хоть какие-то склады, чтобы не таскать камни через всю крепость. Наладить дренаж, чтобы отвести ту самую смердящую воду из подвалов. Это же элементарно!

Но для этого нужно было три вещи: доступ, инструменты и разрешение. Доступ, судя по всему, был, если откопать. Инструменты… ну, лопату, кайло, верёвку найти можно. А вот разрешение… Разрешение было у магов. Которые боялись «злого духа». Которые считали любую инициативу смердов кощунством.

Я повернулся на бок, к стене. От холодного камня пахло вековой сыростью. И в этой сырости мне почудился не злой дух. Нет. Мне почудился запах возможностей. Глупых, опасных, немыслимых в этой вселенной ритуала и магии.

Осталось только решить, стоит ли игра свеч. И не повлечёт ли моё следующее «вредительство» уже не выговор от десятника, а что-то более серьёзное. Например, знакомство с тем самым «злым духом» земли — или с его земными представителями в бархатных мантиях.

Разрешение я, разумеется, не получил. Не было даже мысли пытаться. Вместо этого я начал действовать по методу, хорошо знакомому любому прорабу на сомнительной стройке: делать вид, что ничего не происходит, а параллельно — потихоньку «выбивать ресурсы».

Следующие несколько дней я был образцом покорности. Таскал камни, грел смолу (уже на другом, менее опасном участке), ел свою похлёбку и молчал. Смотрел, слушал, запоминал. Крепость, при всей её идиотичности, была сложным организмом со своими законами, начальниками и теневыми экономиками.

Главной валютой здесь, помимо официальных пайков, были две вещи: оружие и услуги. Оружие было у всех, но хорошее — лишь у избранных. Услуги же — это от починенного сапога до возможности откосить от наряда. И за некоторые услуги можно было получить доступ к ресурсам.

Моя первая «услуга» оказалась связана с кузнецом, здоровенным мужичищей по имени Гронд. Он правил в своей дымной берлоге недалеко от Ворот Отчаяния и вечно был чем-то недоволен. Однажды, пронося мимо его мастерской партию старых наконечников для стрел, я услышал его дикий рёв и матерщину, перемешанную со звоном металла. Я заглянул внутрь.

Гронд, красный как рак, пытался выковать что-то вроде большого шарнира для одной из подъёмных конструкций на стене. Дело шло плохо: металл явно был дерьмовый, кричной, с кусками шлака, а сам кузнец колотил по заготовке с яростью, но без толку. Наковальня гудела, а шарнир лишь слегка менял форму.

Я постоял минуту, наблюдая. Потом, рискуя получить молотом по башке, сказал:

— Температуру сбросить надо. И бить не в лоб, а под углом, по рёбрам заготовки. Иначе внутренние напряжения разорвут.

Гронд замер, медленно повернул ко мне закопченное лицо с бешеными глазами.

— Ты… кто? — прорычал он.

— Тот, кто металл немного понимает, — соврал я. На самом деле, я понимал в арматуре и бетоне, но базовые принципы обработки металла — это общеинженерное знание.

— И что ты предлагаешь, знаток? — в его голосе зазвенела опасность.

— Дать остыть до вишнёвого свечения. Потом — обжать по краям, а середину прошивать пробойником, чтобы выдавить шлак. Потом снова греть и ковать. Дольше, но прочнее получится.

Он смотрел на меня ещё секунд десять, потом плюнул, бросил молот, который с грохотом упал на земляной пол.

— Проваливай. Не мешай.

Я пожал плечами и ушёл. На следующий день, когда я снова нёс мимо какую-то дрянь, Гронд окликнул меня.

— Эй, умник! Подойди.

Он стоял у наковальни. Перед ним лежал тот самый шарнир, уже обработанный и, судя по всему, по моему совету — металл был чище, форма ровнее.

— Сработало, — буркнул он неохотно. — Спасибо, что ли. Чего хочешь?

Это был мой шанс.

— Инструмент, — сказал я быстро. — Кайло. Лом. Верёвка, метров десять. И чтобы никто не спрашивал, зачем.

Гронд сузил глаза.

— Рыть собрался? Могилу себе? Или может, к оркам через подкоп?

— Нет, — я ответил максимально честно. — Хочу посмотреть, что у нас под ногами. Может, есть что полезное. Камни ровные. Или старый металлолом для твоей кузни.

Идея с металлоломом, видимо, его зацепила. Он молча кивнул.

— Завтра утром, перед сменой. У задней стены моей мастерской. И чтоб я тебя больше не видел с этим. И если что — я тебя в тот шарнир выкую и на стену повешу как украшение. Понятно?

— Понятно, — сказал я. Сделка была заключена.

На следующий день, в предрассветной мгле, когда крепость только начинала стонать и просыпаться, я, как тень, скользнул к задней стене кузницы. В углу, под кучей угольной крошки, лежало завёрнутое в рогожу кайло с новым, блестящим лезвием, короткий, но крепкий лом и аккуратно свёрнутая верёвка. Качество было не ахти, но для моих целей — более чем.

Теперь оставалось самое сложное — найти время и способ пробраться к той самой дыре у «Старого Арсенала», не привлекая внимания. Днём это было невозможно — место относительно людное. Ночью — патрули магической стражи (да, такие тоже оказались — хмурые типы в серых плащах, с посохами, которые чувствовали «возмущения эфира»). Оставались сумерки. Короткий промежуток между окончанием дневных работ и началом ночной стражи, когда все были заняты: одни — ужином, другие — подготовкой к ночному бдению.

Я выбрал вечер, когда с нашей смены сняли ночное дежурство. Мартин отправился к импровизированному кабаку в подвале одной из башен, Ярк, как обычно, сидел, уставившись в стену. Я сказал, что иду «посидеть у кузни, погреться», и вышел.

Воздух стал ещё холоднее, пропахший дымом и гнилью ещё сильнее. Я, засунув лом за пояс и перекинув верёвку через плечо, спрятав кайло под потертым плащом, двинулся крадучись вдоль стен, в тени. «Старый Арсенал» стоял, как мрачный, слепой великан. У его подножия, в углу, куда сбрасывали всякий хлам, было пустынно. Только крысы шуршали в кучах мусора.

Я быстро отбрёл самые заметные куски гнилого дерева и обломки камня, под которыми скрывался тот самый аккуратный фундамент и чёрный провал. Дыра оказалась чуть больше, чем я запомнил — примерно полметра в диаметре. И она уходила не прямо вниз, а под углом, вглубь, под здание. От неё действительно тянуло холодом и сыростью, но теперь, прислушавшись, я уловил ещё один звук — очень слабое, но равномерное журчание. Вода.

Сердце забилось чаще. Вода могла означать подземный ручей. Или дренаж. Или… канализацию. Но даже последний вариант был лучше, чем текущая ситуация.

Я привязал верёвку к массивному железному кольцу, торчавшему из стены неподалёку (остаток от каких-то древних механизмов), бросил второй конец в провал. Он бесшумно скрылся в темноте. Глубина, судя по задержке звука падения, была метра три-четыре. Не страшно.

Зажав кайло в зубах (глупо, но иначе нести неудобно), я начал спускаться, упираясь ногами в шероховатую каменную кладку. Внутри пахло ещё сильнее — прелой листвой, мокрым камнем и чем-то затхлым, как в давно запечатанном погребе. Последние полметра я сорвался и грузно шлёпнулся на мягкое, илистое дно.

Тьма была абсолютной. Я постоял минуту, давая глазам привыкнуть, но это не помогло. Пришлось действовать на ощупь. Вытащил из-за пазухи заранее припасённую деревяшку, обмотанную промасленной тряпицей — примитивный факел, который я стащил из кузницы Гронда. С помощью кремня и обломка старого ножа, найденного в мусоре, я после нескольких неудачных попыток высек искру и подпалил факел. Огонь охватил тряпку, осветив пространство вокруг жёлтым, неровным светом.

Я стоял в туннеле.

И это был именно туннель, а не естественная расселина. Стены и свод были выложены тем же ровным, аккуратным камнем, что и фундамент снаружи. Кладка была старой, местами покрытой толстым слоем белого налёта — селитрой или каким-то грибком. Но она была целой. Свод держался без подпорок, что говорило о грамотном расчёте. Пол под ногами был покрыт слоем ила и мусора, но под ним прощупывалась каменная плитка. И самое главное — по центру туннеля шла неглубокая канавка, и в ней, блестя в свете факела, тонкой струйкой текла вода. Чистая, прозрачная вода. Дренаж. Работающий дренаж.

«Старики знали толк», — с уважением подумал я. Это была не катакомба. Это была инженерная коммуникация. Водоотвод.

Я пошёл по туннелю, двигаясь против течения воды, вглубь, под крепость. Воздух стал ещё холоднее, но дышалось легче — не было той удушливой вони, что царила наверху. Туннель время от времени разветвлялся, но основное направление было четким. Я шёл медленно, прислушиваясь к каждому шороху. Крысы? Возможно. А может, и правда какой-нибудь «дух земли». Хотя пока что духом пахло только сыростью и камнем.

Примерно через пятьдесят шагов туннель упёрся в массивную деревянную дверь, обитую почерневшим от времени железом. Она была приоткрыта. Между полотном и косяком зияла щель в ладонь шириной. Оттуда тянуло другим запахом — пылью, старой древесиной и… металлом? Я насторожился, прижался к стене, затушив факел о влажную стену. Света не было, но из-за двери доносились звуки. Не сверхъестественные. Совсем земные.

Тихий, мерный скрежет. Как будто кто-то точит камень. И приглушённые голоса.

Тишина в туннеле после затухания факела стала плотной, звенящей. Скрежет и голоса за дверью воспринимались теперь с гипертрофированной чёткостью. Это были человеческие голоса. Усталые, спокойные, без истеричных нот, характерных для обитателей верхнего яруса. И точильный звук был ровным, профессиональным.

Я осторожно просунул голову в щель. За дверью открывалось помещение, вернее, природная пещера, обработанная и расширенная руками людей. Своды подпирали не шаткие деревянные балки, а аккуратные каменные колонны. Воздух был суше, пахло дымом, но не костровым — скорее, от масляных светильников, которые горели в нишах стен, давая мягкий, рассеянный свет. По стенам стояли полки, грубо сколоченные, но прочные. На них лежали не стрелы и не камни, а инструменты. Настоящие инструменты: топоры с ровными лезвиями, пилы, кирки, свёрла. В дальнем углу мерцали угли небольшой кузнечного горна. Это была не кузница, а скорее… ремонтная мастерская.

Возле горна, спиной ко мне, сидел человек и точил на небольшом вращающемся камне лезвие топора. Он был одет в простую, но крепкую кожаную одежду, не рваную, а именно ношеную, поношенную с достоинством. Его движения были экономными, точными. Рядом, на обрубке дерева, сидел другой, помоложе, и что-то рассказывал, размахивая руками. Их речь была тихой, но я разобрал обрывки:

«…а потом эти балдахины, понимаешь, говорят: „Дух земли разгневается!“ Дух, ага. Как будто тот дух злее, чем трёхдневная похлёбка из нашей „благословенной“ помойной ямы…»

Они говорили о верхах. С презрением, но без злобы. С холодной, усталой констатацией.

Я сделал шаг внутрь. Скрипнула половица под ногой — не половица, а просто доска, брошенная на пол. Оба человека замолкли и повернулись ко мне. Точильщик не бросил работу, лишь замедлил вращение камня. Молодой привстал, его рука привычным жестом легла на рукоять ножа за поясом.

Тишина повисла на несколько секунд. Я ждал окриков, вопросов, угроз. Но точильщик лишь внимательно, оценивающе оглядел меня с ног до головы — замызганный комбинезон, кирзовые сапоги, моё настороженное, вымазанное в подземной грязи лицо.

— Новенький, — произнёс он наконец. Голос у него был низкий, хрипловатый, как у человека, который много говорит сквозь дым и пыль. — С верхов. И не с патрулём. Слишком пахнешь страхом и дерьмом отхожих рвов. А патрули пахнут ладаном и самомнением.

Я кивнул, не находя слов.

— Что ищешь? — спросил молодой. В его тоне не было агрессии, лишь любопытство.

— Интересует, что под ногами, — честно ответил я. — Дренаж этот… Он работает?

Точильщик коротко рассмеялся, сухо, без веселья.

— Работает. Только вот сверху его лет двести как забыли. Заколдовали, говорят. Запечатали. Чтобы дух… — он махнул рукой, закончив мысшь универсальным жестом, обозначавшим всю глубину идиотизма.

— Я не патруль, — повторил я. — Я… строитель. Оттуда. — Я махнул рукой куда-то вверх, в общем направлении неба и своего мира.

— Знаем мы этих строителей, — буркнул молодой. — Каждый новый Верховный Маг что-нибудь да „строит“. Башенку, галерейку. Чтобы имя осталось.

— Я не маг, — отрезал я. — Я по камню и балкам. И вижу, что наверху всё держится на честном слове и гнилых подпорках. А тут… — я обвёл рукой помещение, — тут хоть порядок.

Точильщик наконец отпустил ручку точильного круга. Он вытер руки о тряпку и медленно поднялся. Он был невысок, но плечист, с умными, усталыми глазами, в которых при свете лампы мерцала не магия, а живой, цепкий ум.

— Порядок, — повторил он. — Это потому, что тут маги с их „духами“ не ходят. Тут — наши законы. Закон тяжести. Закон прочности камня. И закон тишины. Тот, кто громко кричит о том, что знает, как надо, — того наверху быстро находят. Или он падает со стены при странных обстоятельствах.

— Вы… кто? — спросил я.

— Выживальщики, — сказал молодой с горькой усмешкой. — Только не те, что наверху, таскают камни и верят в ритуалы. Мы — другие. Ремонтники. Хранители. Те, кто помнит, что крепость — это не только магия на воротах. Это ещё и стоки, и кладовые, и вентиляционные шахты. Всё, что делает жизнь возможной, а не просто терпимой.

— И вас терпят? — не удержался я.

— Нас не замечают, — поправил точильщик. — Пока мы чиним то, что ломается у них под носом, и не лезем со своими советами. Мы — как крысы в стенах. Полезные, но неприятные. И невидимые. — Он сделал паузу, снова глядя на меня. — А теперь ты нас увидел. Это создаёт проблему. Или возможность. Смотря по тому, кто ты.

Я глубоко вдохнул. Воздух здесь, внизу, и правда был другим. Он пах не страхом и тленом, а трудом. Скромным, негероическим, но настоящим.

— Я хочу помочь, — сказал я. — Не „спасти крепость“. Черт с ней, с крепостью. Я хочу, чтобы люди не гибли из-за того, что балка треснула или сток забился. Хочу, чтобы камни таскали не на горбах, а тележками по рельсам. Хочу, чтобы вода в колодцах не отравлялась нечистотами.

— Хотеть не вредно, — безразлично заметил молодой.

— У меня есть идеи, — упрямо продолжал я. — Простые. Без магии. Рычаги, блоки, водяные колёса для подъёма грузов, перекладка стоков… Но мне нужны руки. Нужны те, кто понимает в камне и дереве, а не в заклинаниях. Нужен доступ. И нужно, чтобы нас… не заметили, пока мы не сделаем что-то такое, что уже нельзя будет игнорировать.

Точильщик молчал долго. Потом кивнул в сторону полок с инструментами.

— Видишь это? Это — наследие. Не магов. Первых строителей. Тех, кто возводил эту твердыню, когда она ещё была крепостью, а не театром абсурда. Они знали толк. Мы — просто подбираем обломки их знаний. И тихо, потихоньку, латаем дыры, которые маги и герои создают своими „подвигами“. — Он подошёл ко мне ближе. — Твои идеи… они пахнут новизной. А новизна — это шум. Шум привлекает внимание. Внимание — смерть. Для нас. И для твоих идей.

— Можно делать тихо, — сказал я. — Маленькими шагами. Сначала — одна проблема. Самая простая. Например, отвести сток из-под северных казарм, чтобы они не травились. Для этого нужно проложить всего два десятка метров каменного желоба. Камни есть. Руки есть. Нужно только решение и скрытность.

— Решение, — повторил точильщик. Он обменялся взглядом с молодым. Тот пожал плечами, как бы говоря: «Твой риск».

— Меня зовут Рикерт, — сказал наконец точильщик. — А это — Лоран. Мы здесь не главные. Но кое-что решить можем. Один сток… это небольшая цена, чтобы посмотреть, на что ты способен. И чем ты заплатишь, если окажешься болтуном или глупцом.

— Я уже заплатил, — хрипло сказал я. — Я видел, как сегодня утром человека убили не стрелой орка, а тупым невежеством тех, кто должен был эту стрелу предвидеть. Мне этого хватит.

Рикерт снова кивнул, на этот раз медленнее, обдумывая.

— Хорошо. Завтра, после отбоя вечерней стражи, Лоран приведёт тебя сюда. Покажем тебе карты. Старые чертежи. То, что уцелело. Выберем точку. Сделаем первый шаг. Но запомни — ты теперь часть механизма. Невидимой шестерёнки. Если сломаешься — мы тебя выбросим, чтобы не заедало остальные. Понял?

Я понял. Это был не союз. Это был контракт. Без доверия, с холодным расчётом и взаимной выгодой. Именно такой контракт я и мог понять.

— Понял, — ответил я.

— Тогда убирайся, пока тебя не хватились наверху, — сказал Лоран. — И запомни путь. Без факела. Наощупь. Кто светит — тот мишень.

Я кивнул, развернулся и вышел обратно в тёмный туннель. Дверь тихо закрылась за моей спиной. Я стоял в полной темноте, слушая, как вода журчит в канавке. В голове шумело от адреналина и странного, нового чувства — не надежды, нет. Скорее, жёсткой, конкретной цели. Первой за всё время, что я здесь.

Я полез по верёвке наверх, цепляясь за холодные камни. Когда я выбрался из провала и вдохнул знакомый, вонючий воздух крепости, мир вокруг не изменился. Всё так же выли орды, скрипели леса, маги наверху творили свои ритуалы. Но я изменился. Теперь я знал, что под этим миром абсурда существует другой. Мир тихих, компетентных людей, которые, как и я, устали от спектакля.

И у нас с ними был теперь общий, маленький, грязный план. Не спасения мира. Просто — чтобы меньше воняло. Для начала.

Я швырнул кайло и лом в глубокую тень под стеной Арсенала, смахнул с себя крупные комья грязи и побрёл к своей камере. На душе было странно спокойно. Я вспомнил слова деда на том старом чертеже. «Прочность — это когда уже всё вокруг посыпалось, а оно — стоит».

Возможно, эта крепость и не стоила того. Но люди в ней — люди вроде Рикерта, Лута (царство ему небесное), даже угрюмого Гронда — они стояли. И теперь, возможно, у нас появился шанс не просто стоять, а наконец-то начать делать что-то осмысленное. Пусть с самого низа. Пусть в темноте и грязи.

Я вошёл в камеру. Мартин храпел, повернувшись к стене. Ярк сидел всё в той же позе, но, кажется, дремал. Я лёг на свою лежанку и закрыл глаза. В ушах всё ещё стоял ровный, уверенный звук точильного камня Рикерта. Он был лучше любой магической мантры. Это был звук работы.