Инженер Бессмертной Крепости

Глава 4. Уроки механики

Узнали о наклонной плоскости через день. Не маги — им было не до того. И не Торвальд, который после штурма отсыпался, как убитый. Узнали те, кому это было нужно — погонщики мулов, грузчики, отвечавшие за доставку припасов на восточный участок стены.

Мне донесли об этом утром, когда я черпал свою порцию овсяной бурды из общего котла. К моему локтю пристроился костлявый, вечно взволнованный тип по имени Федрик, один из младших кладовщиков арсенала. Его глаза бегали, пальцы нервно перебирали края потрёпанного кафтана.

— Ты, — прошипел он, оглядываясь. — Это ты там, у восточной стены, штуковину соорудил? С колёсами?

Я медленно пережёвал безвкусную массу.

— Может быть. А что?

— Да «что»! — он чуть не всплеснул руками, но вовремя сдержался. — Люди уже пользуются! Я сам видел! Ту штуку, что под рогожей! Бочку со смолой вкатили наверх за время, за которое я успел трижды сбегать по малой нужде! Без криков, без надрыва! Мужики в восторге, они уже второй рейс гоняют!

— И? — я сделал ещё один глоток. — Проблема в чём?

— Проблема в том, что теперь все хотят так! — Федрик понизил голос до шёпота. — Прибегают ко мне, спрашивают: «А на северный участок когда сделаешь? А к кузнице? А к главному арсеналу?» Я что, маг-чародей? Я кладовщик! А потом придёт сержант Бруно, отвечающий за подвоз, увидит, что его люди без дела толкутся, пока эта тележка катается… Он тебя на кол посадит за самовольство! Или магию заподозрит, чёрную!

Он выдохнул, вытер пот со лба. В его страхах была железная логика местной бюрократии. Любое улучшение, нарушавшее установленный веками беспорядок, было угрозой. Угрозой для начальников, чья власть держалась на контроле над этим беспорядком.

— Успокойся, — сказал я, доедая похлёбку. — Если Бруно придёт — скажи, что это не ты. Скажи, что это старый, забытый механизм откопали во время уборки после штурма. Скажи, что он может сломаться в любой момент. Пусть радуются, пока работает.

— А если спросят, кто откопал?

— Скажешь — незнакомый мужик в рабочей робе. Как все. Исчез. Его и нет больше.

Федрик посмотрел на меня с смесью надежды и ужаса, потом кивнул и растворился в утренней толчее. Я остался стоять с пустой миской. Первая ласточка. Люди увидели пользу. Это было хорошо. И страшно. Потому что дальше начинались вопросы.

Предсказание Федрика сбылось быстрее, чем я ожидал. Не прошло и двух часов, как меня нашёл не сержант Бруно, а сам Торвальд. Лицо его было невозмутимым, но в глазах стояла тяжёлая, подозрительная дума.

— Пойдём, — бросил он коротко и повёл меня не на стену, а вглубь двора, к караульному помещению у внутренних ворот.

Внутри пахло дымом, кожей и луком. За грубым столом сидел тот самый сержант Бруно — грузный, краснолицый мужчина с седеющей щетиной и маленькими, цепкими глазками. Он медленно жевал кусок чёрного хлеба, изучая меня, как изучают странное насекомое.

— Так это он? — спросил Бруно, не утруждая себя приветствием.

— Он, — кивнул Торвальд, прислонившись к косяку.

— Объясни, — Бруно отложил хлеб. — Объясни мне, как так вышло, что мои люди, которых я натренировал таскать на горбу с пелёнок, теперь бегают к какой-то деревянной горке и крутят барабан, как обезьяны.

Я собрался с мыслями. Оправдываться было бесполезно. Признавать свою инициативу — опасно.

— Сержант, это не новое. Это старое. Мы просто расчистили завал после штурма. Нашли остатки механизма. Решили попробовать, работает ли. Работает. Вот люди и используют.

— «Старое», — протянул Бруно, явно не веря ни единому слову. — Я тут тридцать лет служу. Каждый камень знаю. И этой «горки» тут не было.

— Могла быть завалена, — невозмутимо парировал я. — Её, возможно, ещё до вас построили. При первых королях. Потом забыли.

Бруно хмыкнул, взял со стола глиняную кружку, отхлебнул.

— Ладно. Допустим, старинное. Допустим, откопали. А теперь скажи мне, умник: зачем? Зачем эта… штуковина? Чтобы мужики мозги расслабляли? Чтобы мышцы атрофировались? Враг у ворот, а они в тележку играют!

— Чтобы они за один рейс поднимали в пять раз больше груза, чем на горбу, — чётко ответил я, отбросив осторожность. — Чтобы не надрывались и не калечились на скользких ступенях. Чтобы в случае штурма смолу и камни на стену подавали втрое быстрее. Это сила, сержант. Не магическая. Механическая. Простая сила.

Бруно задумался, постукивая толстыми пальцами по столу. Он был тупым, но не идиотом. Он понимал силу. И контроль над ней.

— И долго она, эта сила, работать будет? Не развалится?

— Если не ломать намеренно — будет работать. Требует ухода, смазки, подтяжки. Но это дешевле, чем новые гробы для грузчиков, которые сорвутся с лестницы.

Сержант тяжело вздохнул, откинулся на спинку грубого стула.

— Хитёр. Ты хитёр. Маги такое не любят. Они любят, когда всё на силе воли и заклинаниях держится. А тут… колёсики. — Он помолчал. — Ладно. Пусть работает. Но! — он ткнул в мою сторону пальцем. — За ней смотришь ты. Сломается — чинить будешь ты. Кто-то на ней покалечится по твоей вине — ответишь ты. И если маги спросят — ты ничего не знаешь. Понял? Это твоя игрушка. Твоя головная боль.

— Понял, — сказал я. Это был лучший из возможных исходов. Бруно не стал присваивать себе лавры, но и не стал ломать. Он переложил ответственность. По-здешнему — это было знаком доверия.

— И ещё, — добавил Бруно, когда я уже повернулся к выходу. — Если это действительно так хорошо… подумай, где ещё такое можно пристроить. Тихо. Без шума. И доложи мне первому. Понял? Не Торвальду. Мне.

Я кивнул и вышел, чувствуя на спине его тяжёлый взгляд. Торвальд вышел следом, молча прошёл со мной несколько шагов.

— Пронесло, — наконец сказал он. — Бруно — жадный. Но справедливый в своей жадности. Он уже посчитал, сколько пайков сэкономит, если грузчики будут меньше уставать. И сколько взяток может получить с других сержантов, если те захотят такую же «старинную» штуковину. Ты теперь под его крылом. До первой серьёзной поломки.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Ты мне работу облегчил. Мои люди теперь тоже к этой горке бегают. — Он хмыкнул. — Иди. Работай. Только смотри, чтобы твои хитрые механизмы врагам не помогли.

Я отправился к восточной стене. Там уже кипела жизнь. Грузчики, два здоровенных мужика, ловко закатывали по настилу тележку, гружёную ящиками с железными наконечниками для стрел. Они работали слаженно, почти весело, перебрасываясь шутками. Увидев меня, один из них, широколицый, с разбитым носом, крикнул:

— Эй, мастер! Подойди! Смазку где брать для этого барабана? Скрипит немного!

Я подошёл, осмотрел вал лебёдки. Простое трение, нужна была жировая смазка.

— Возьми отработку из кузницы, — сказал я. — Или обычный животный жир. Кисточкой наноси.

— Понял! — грузчик ухмыльнулся. — Штука — огонь! Я как себя помню, всё на спине таскал. А тут — покрутил ручку, и всё наверху. Чудеса.

В его словах не было благодарности. Было чистое, почти детское удивление от того, что мир может быть устроен иначе, проще. Это удивление было лучше любой похвалы. Это означало, что семя упало в почву. Теперь главное — чтобы его не вытоптали, не объявили «ересью» или «происками злых духов».

Я проверил крепления, осмотрел колёса тележки. Всё держалось. Конструкция была живучей, как и задумывалось. По пути обратно я наткнулся на Ярка. Он стоял в стороне и наблюдал за работой грузчиков. На его лице было то же самое сосредоточенное внимание, с которым он раньше смотрел в стену.

— Видишь? — сказал я, останавливаясь рядом.

— Вижу, — кивнул он. — Они смеются. Раньше они ругались.

— Значит, работает.

— Да, — просто сказал Ярк. Потом добавил: — Мне Мартин сказал, что ты нас втянул в опасную авантюру. Что маги сожгут нас на костре, когда узнают.

— А ты что думаешь?

Ярк посмотрел на грузчиков, которые теперь спорили, кто будет крутить лебёдку в следующий раз.

— Я думаю, дядя Лут бы одобрил.

Он повернулся и ушёл. Я остался стоять, глядя на уродливую, прекрасную деревянную конструкцию, которая уже меняла ритм жизни вокруг себя. Маленький, но необратимый сдвиг. Теперь предстояло самое сложное: сделать так, чтобы этот сдвиг не разрушил всё, включая нас самих. И следующий шаг, как предупредил Рикерт, был уже на порядок опаснее.

Успех имеет запах. В крепости он пах не ладаном и не славой. Он пахнет завистью. Острой, едкой, как дым от горелого волоса.

Слух о «самоходной горке» у восточной стены пополз по крепости, как та самая зловонная жижа до моего ремонта. Его форма менялась с каждым пересказом. Для грузчиков это было «чудо, облегчающее труд». Для сержанта Бруно — «старинная полезная находка». Для таких, как Федрик, — «опасная самодеятельность». А для определённых ушей в бархатных мантиях это стало «подозрительным новшеством, пахнущим ересью и колдовством».

Младший маг Элрик, тот самый, что «очищал» казармы, оказался обладателем именно таких ушей. Я впервые столкнулся с ним лицом к лицу через три дня после разговора с Бруно. Не случайно. Он поджидал меня.

Я возвращался с вечерней поверки, когда из тени арки, ведущей в покои магического корпуса, выплыла его худая фигура в чёрных одеждах. Он преградил путь, сложив руки на груди. Его лицо, с тонкими, поджатыми губами и высокомерно приподнятыми бровями, выражало холодное любопытство, смешанное с брезгливостью.

— Ты. Смерд. Тот, который копается в грязи и ломает старинные сооружения.

Я остановился, стараясь дышать ровно.

— Я ничего не ломал, господин маг. Я чинил.

— Чинил? — он мягко рассмеялся. Звук был похож на шелест сухих листьев. — Ты, неуч, без рода, без благословения, взялся чинить то, что создавали великие маги-архитекторы? Ты понимаешь, какую тонкую материю силовых полей ты мог нарушить своим… грубым физическим вмешательством?

— Силовые поля дренажного коллектора? — не удержался я.

Глаза Элрика сузились. Он сделал шаг вперёд.

— Остроумие. Мне это нравится. Остроумие — признак гибкого ума. Или признак глупости, которая маскируется под ум. Дай-ка я погляжу на тебя поближе.

Он протянул руку, не касаясь меня, и провёл ладонью в воздухе перед моим лицом. Пальцы его слегка подрагивали. Я почувствовал лёгкое, неприятное покалывание на коже, будто от статического электричества.

— Интересно… — прошептал он. — Ни следа магического дара. Ни шлейфа чужого вмешательства. Пустота. Грубая, примитивная материя. Как глина. Ты действительно веришь, что твои палки и верёвки что-то значат в мире, где решают заклинания и воля?

— Я верю в то, что вижу, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Вижу, что бочка теперь поднимается на стену быстрее и без травм. Это вполне осязаемый результат.

— Результат! — он отшатнулся, будто я плюнул ему в лицо. — Ты говоришь о сиюминутной выгоде! Ты не понимаешь, что своими действиями подрываешь основы! Веру людей в могущество магии! Зачем им молиться и приносить дары, если какой-то смерд с ломом может решить их проблему? Ты сеешь сомнение. А сомнение — это яд для таких душ.

В его словах не было заботы о «силовых полях». Была чистая, незамутнённая политика. Магия здесь была не просто инструментом. Она была источником власти. А любая альтернатива, даже в виде дурацкой тележки на колёсиках, эту власть ставила под вопрос.

— Я не сею сомнения, — сказал я. — Я убираю вонь и облегчаю труд. Разве это плохо?

— Всё, что делается без благословения Света и вне рамок установленных знаний — есть зло, — отрезал он догматично. — Твои «улучшения» не прошли проверку Магическим Советом. Они не одобрены. Они незаконны.

Тут я понял, куда он клонит. Не к разрушению механизма. К контролю.

— И что теперь? Вы его разрушите? — спросил я.

— Разрушу? — Элрик снова усмехнулся. — Нет. Это было бы… расточительно. И вызовет ненужные вопросы у тех, кто уже ощутил мнимую пользу. Нет. Механизм будет освящён. Проверен. Взят под наблюдение. Чтобы убедиться, что в нём не скрыто тёмное влияние. А ты… — он снова посмотрел на меня своим пронизывающим взглядом, — ты будешь приходить ко мне каждый вечер и подробно рассказывать о том, что делал. О каждой заклёпке, о каждом своём «озарении». Чтобы я мог… направлять твою энергию в безопасное русло. Понял?

Это было гениально. Он не запрещал. Он присваивал. Мои идеи, моя работа теперь должны были проходить через него. Становиться частью магической системы, получать её «благословение». А я превращался из изобретателя в подмастерье, в источник сырых идей, которые позже, возможно, будут поданы как достижения «прогрессивных магов нового поколения».

— Понял, — сказал я, опустив голову, изображая покорность. Бунтовать сейчас было самоубийством.

— Отлично. Завтра после заката. Мои покои, западная башня. Не опаздывай. — Он развернулся и скользнул обратно в тень, растворившись в ней почти мгновенно.

Я стоял на месте, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. Угроза была не в костре. Она была тоньше. Меня хотели нейтрализовать, сделать безопасным. Выжать, как лимон, и выбросить.

В тот вечер в подземной мастерской царила мрачная атмосфера. Рикерт, выслушав мой рассказ, молча точил нож, проводя им по камню с таким давлением, что летели искры.

— Элрик… — проворчал Лоран, сидя на бочке. — Карьерист. Мелкий паук, который мечтает попасть в Совет. Он чует, что твои штуки могут принести вес. И хочет прицепиться.

— Что делать? — спросил я. — Игнорировать его нельзя. Подчиниться — значит отдать всё, что мы делаем, в их руки.

— Подчиниться — необходимо, — неожиданно сказал Рикерт, откладывая нож. — На время. Он хочет отчёты? Получит отчёты. Самые скучные, самые подробные отчёты о том, как ты чинил забор или менял колесо на телеге. Засыпь его деталями. Пусть тонет в них. А настоящую работу… мы будем вести ещё тише. Ещё глубже. И ещё дальше от его глаз.

— Но он может потребовать показать ему другие проекты. Потребовать чертежи.

— Чертежи, — Рикерт усмехнулся, открывая сундук в углу. — У нас есть чертежи. — Он достал оттуда несколько потрёпанных свитков. — Вот, смотри. Проект «Улучшения магических потоков в северной галерее посредством симметричной расстановки светильников». Или вот — «Гармонизация энергетических узлов посредством перекладки булыжников у третьей башни». Чушь собачья, нарисованная для отчётов предкам этого самого Элрика. Полная тарабарщина, но с печатями и одобрениями. Вот их и будем показывать. Пусть думает, что ты изучаешь наследие. А сам в это время будешь делать дело.

План был рискованным, но он оставлял пространство для манёвра. Я должен был играть в смиренного ученика, поглощённого изучением «древних мудростей», а на деле — продолжать инженерный саботаж.

На следующий день, перед визитом к Элрику, я зашёл на восточный двор. Тележка работала. Грузчики, увидев меня, оживились.

— Мастер! Смотри! — один из них, тот самый с разбитым носом, по имени Гном (ирония судьбы), указал на небольшую деревянную пристройку у основания наклонной плоскости. — Мы тут навес соорудили от дождя! И ящик для инструмента поставили! Чтобы всё под рукой было!

Они не просто использовали изобретение. Они начали его улучшать, обживать, считать своим. Это было важнее любых чертежей. Механизм становился частью их жизни.

Элрик принял меня в небольшой, но претенциозно обставленной комнате в западной башне. На полках стояли сверкающие кристаллы, пыльные фолианты, странные приборы из стекла и бронзы. Пахло воском, травами и гордыней.

— Ну? — он сидел за резным столом, уставясь на меня. — Отчёт. Что сделал за день?

Я вздохнул и начал сыпать заранее подготовленной тарабарщиной, смешанной с реальными, но незначительными деталями.

— Проверил крепление центральной балки наклонной плоскости. Обнаружил незначительный люфт в левом подшипнике вала лебёдки. Возможно, требуется замена втулки или усиление конструкции скобой. Также осмотрел дренажную канаву у северных казарм, проверил скорость потока после очистки. Замерил глубину залегания старой кирпичной кладки у Арсенала…

Я говорил монотонно, подробно, с цифрами (выдуманными) и терминами (половину из которых сочинил на ходу). Элрик сначала слушал внимательно, потом его взгляд стал стекленеть. Он ждал откровений, «озарений», а получил техническую смету.

— Достаточно, — наконец перебил он, потирая переносицу. — Это… мелочи. Ты должен мыслить шире! Видеть связи! Понимать, как твои действия влияют на эфирные потоки!

— Я стараюсь, господин маг, — смиренно сказал я. — Но это сложно. Наследие предков столь велико… Я изучаю свитки, которые вы мне дали.

— Какие свитки? — насторожился он.

— Те, что в архивах нашли. Про гармонизацию узлов через булыжники, — я сделал самое глупое и искреннее лицо, какое смог.

Элрик на мгновение выглядел озадаченным, потом махнул рукой.

— А, эти. Да, изучай. В них сокрыта… глубокая мудрость. Приходи завтра. И попробуй думать… духовнее.

Я вышел, едва сдерживая смех. Он купился. Он решил, что я просто туповатый ремесленник, зацикленный на гайках и болтах. Это был мой козырь. Пока он будет ждать «духовных озарений», я буду крепить балки и прокладывать трубы.

Однако, спускаясь по витой лестнице башни, я почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидел в полутьме другую фигуру. Это был не маг. Это был старый солдат в потертом плаще, с лицом, изборождённым шрамами и прожилками. Он стоял, прислонившись к стене, и курил трубку. Его глаза, маленькие и колючие, как у старого барсука, наблюдали за мной без выражения.

Я кивнул вежливо и прошёл мимо. Но ощущение, что этот старик видел меня насквозь, не отпускало до самых дверей. В крепости было больше наблюдателей, чем казалось. И далеко не все они носили бархатные мантии.

Идти от западной башни до своей камеры нужно было через половину крепости. Этот путь, который я за неделю начал узнавать до каждой трещины в камнях, сегодня казался другим. Длиннее. Каждый тень в проёме стрельницы, каждый шорох за поворотом заставлял кожу на спине ёжиться. Взгляд того старого солдата вонзился в память, как заноза.

Маг Элрик был опасностью предсказуемой. Он хотел славы, контроля, признания. Его мотивы были просты, как грабли. С этим можно было работать, лавировать, отвлекать. Но старик в потертом плаще… В его глазах не было ни любопытства, ни жадности. Был холодный, выветренный годами расчёт. Он наблюдал не как надзиратель. Как охотник. Или как стратег, оценивающий новую, неучтённую фигуру на доске.

Я шёл, стараясь не ускоряться, но ноги сами несли быстрее. В голове крутился один вопрос: чей он? Магической стражи? Нет, те носили серые плащи и ходили парами. Офицер гарнизона? Возможно. Но у него не было ни нашивок, ни даже намёка на попытку выглядеть начальственно. Он был как старая, замшелая скала — часть пейзажа, но способная обрушиться при первом же неверном шаге.

Мои мысли прервал знакомый скрежет и лязг. Я вышел на внутренний двор, и звук ударил по ушам. Не с восточной стены, откуда доносился обычно ровный гул работы. С южной. Там, у главных Ворот Отчаяния, кипела активность. Но это была не подготовка к обороне. Это был ремонт. Вернее, попытка ремонта.

Огромные, окованные железом ворота, которые веками принимали на себя основной удар, теперь стояли раскрытые. Их левая створка перекосилась, нижняя часть была изуродована глубокими вмятинами и трещинами. Возле них суетились десятки людей. Одни таскали брёвна для подпорок, другие пытались выправить металлические листы, третьи лили воду на тлеющие участки древесины. Но больше всего внимания привлекала группа у самого основания створки.

Там, на корточках, сидел тот самый «гном» Гарадин, каменщик-чародей. Его лицо было красно от натуги, борода взъерошена. Он водил руками над трещиной в массивной дубовой балке, и из его пальцев сочился тусклый, желтоватый свет. Свет впитывался в дерево, но трещина не затягивалась. Она лишь слегка темнела по краям, будто покрываясь скорлупой. Это было паллиативное лечение. Балка была мертва, её волокна переломаны, а он пытался наложить на неё магический гипс.

Рядом стояли двое в доспехах, непохожих на ржавые латы рядовых. Их броня была проще, но чище, с рациональными углами и меньшим количеством украшений. Один, молодой, с жёстким, выбритым лицом, смотрел на работу Гарадина с плохо скрываемым нетерпением. Другой, постарше, с сединой в коротко стриженных волосах, наблюдал молча, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.

Я замедлил шаг, инстинкт инженера заставлял оценивать масштаб бедствия. Проблема была не в самой трещине. Проблема была в конструкции. Ворота висели на системе массивных кованых петель, вбитых в каменную арку. И одна из этих петель, верхняя левая, была вырвана из камня почти на пол-ладони. Камень вокруг неё был раздроблен. Ворота держались не на петле, а на привычке и остаточной магии. Следующий серьёзный удар тараном, и вся левая створка рухнет внутрь, открывая проход шириной в телегу.

— Больше концентрации, Гарадин! — рявкнул молодой офицер. — Совет ждёт отчёта до заката!

— Концентрации?! — прошипел каменщик, не отрывая рук. — Я держу на себе половину веса, пока вы тут стоите! Нужна не концентрация, а новые балки и стальные накладки! А ещё лучше — перековать петли и переложить камни арки! На это нужны недели!

— У нас нет недель! — отрезал офицер. — Орда не будет ждать. Закрепи как можешь. Магией.

Я невольно фыркнул. Звук был тихий, но старший офицер повернул голову. Его глаза, серые и холодные, как ледник, встретились с моими. В них не было вопроса. Было приказание подойти. Я почувствовал, как ноги сами понесли меня вперед, против воли.

— Ты, — сказал старший, его голос был низким, без эмоций. — Ты тот, кто на восточной стене механизм починил?

«Слава», подумал я с горечью, «распространяется слишком быстро».

— Не чинил. Расчистил завалы, — автоматически повторил я свою легенду.

— Не важно. Подойди. Посмотри.

Он не просил. Он констатировал факт. Я подошёл, стараясь не смотреть на Гарадина, который бросил на меня взгляд, полный злобы и усталости. Я осмотрел петлю, арку, треснувшую балку.

— Ну? — спросил старший.

— Петлю вырвало. Камень кладки вокруг разрушен. Балка… — я ткнул пальцем в трещину, — она не треснула. Она расслоилась по волокнам. Её не починить. Только заменить.

— Время? — спросил офицер.

— На демонтаж старой, установку новой, укрепление арки… с двумя десятками опытных рабочих… дня три. Если будут материалы и не будут мешать.

— Материалы есть, — сказал старший. — Рабочие есть. Мешать… — он бросил взгляд на молодого офицера, — постараемся, чтобы не мешали. Но трёх дней нет. Есть одна ночь. До рассвета враг не атакует. Потом — начнётся.

Одна ночь. Заменить несущую балку ворот и укрепить арку. Это было безумием.

— Это невозможно, — сказал я вслух.

— Возможно, — возразил старший. — Если не пытаться сделать идеально. Если сделать достаточно крепко, чтобы выдержало один, максимум два удара. А потом… Потом видно будет.

В его голосе не было отчаяния. Была голая, циничная прагматика. Он не просил спасти ворота навеки. Он просил отсрочить катастрофу на один день. Потом, возможно, найдутся другие «одни дни». Тактика выжженной земли, применённая к ремонту.

— Кто вы? — спросил я.

— Капитан Ульрих, — представился старший. — Командующий гарнизоном южной стены. Это — лейтенант Марк. Твоё имя мне не важно. Твои навыки — да. Будешь помогать Гарадину. Он будет латать магией то, что можно. Ты будешь руководить тем, что нельзя. Балки, подпорки, распорки. Всё, что может держать без чар.

Гарадин что-то буркнул под нос, но не стал спорить. Капитан Ульрих, судя по всему, был не из тех, с кем спорят.

— У меня есть своя работа, — попытался я возразить, вспоминая Элрика и его вечерние отчёты.

— Теперь это твоя работа, — перебил Ульрих. — Остальное подождёт. Или ты предпочитаешь объяснять Магическому Совету, почему ворота пали из-за того, что ты был занят… чем там ты был занят?

В его словах не было угрозы. Было понимание. Он знал про Элрика. Значит, знал и про меня больше, чем я предполагал. Старый солдат в плаще… возможно, был его глазами.

— Я сделаю, что смогу, — сказал я, капитулируя.

— Отлично. Марк, дай ему людей. Тех, что помоложе и посмышлёнее. И чтоб молчали. Гарадин, — он повернулся к каменщику, — ты с ним координируешь действия. Чары накладывай только после механического укрепления. Понятно?

Оба кивнули. Ульрих развернулся и ушёл, его плащ развевался за ним, как тень. Он не тратил времени на уговоры. Он ставил задачи. Это было… непривычно. После болтовни магов и ворчания Торвальда такая прямая, грубая эффективность действовала отрезвляюще.

Ночь превратилась в кошмар, освещённый факелами и красным отблеском кузнечных горнов. Мне дали пятнадцать человек — не грузчиков, а молодых солдат из ремонтной роты. Они умели держать инструмент и слушались приказов без лишних вопросов. Гарадин, после первого приступа ярости, смирился и работал молча, сосредоточенно. Он накладывал свои укрепляющие чары не на саму балку, а на стальные хомуты и накладки, которые мы изготавливали на ходу из всего, что могли найти: от старых доспехов до ободьев колёс.

Мы не меняли балку. Мы создали для неё внешний каркас — систему мощных вертикальных и диагональных подпорок из толстых брёвен, которые принимали на себя основную нагрузку. Петлю мы не могли переустановить, поэтому заклинили проём расклинивающими блоками из дуба, обитыми железом. Это было уродливо. Временное. Но когда на рассвете ворота с скрежетом, но без треска удалось прикрыть, даже Гарадин хрипло выдохнул:

— Держится. Чёрт возьми, держится.

Я стоял, вытирая сажу и пот со лба, и смотрел на наше творение. Оно напоминало больного, закованного в железные бандажи. Но больной был жив.

— На один удар хватит, — пробормотал я.

— На один — хватит, — согласился Гарадин. Он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые появилось нечто, кроме раздражения. Уважение? Нет. Признание. Признание в том, что мы, каждый своим способом, делаем одно дело. — Завтра… может, придумаем что-то ещё.

Капитан Ульрих появился снова на рассвете. Он осмотрел работу, молча постучал кулаком по одной из подпорок.

— Примет. Марк, организуй смену караула здесь. Двойную. И чтобы никто эту конструкцию не трогал без моего приказа. — Он повернулся ко мне. — Ты. Выспись пару часов. Потом иди к своему магу. Отчитывайся о… гармонизации булыжников. А после обеда будь здесь. Будем думать, что делать с правой створкой. У неё тоже ноги короткие.

Он ушёл, оставив меня стоять среди щебня и усталых рабочих. Воздух пах дымом, металлом и утренней сыростью. Где-то за стеной орда начинала свой день — послышался привычный рёв и бряцание оружия. Но ворота держались. Пока.

Я побрёл к своей камере, валясь с ног от усталости, но с странным чувством. Это была не радость. Это была… уверенность. Оказалось, в этой безумной крепости есть люди, которым не нужны ни магия, ни ритуалы. Им нужен результат. И они готовы за него платить не славой, а просто возможностью сделать работу.

Но, засыпая на жёстких досках, я помнил и о старом солдате в плаще, и о колючем взгляде капитана Ульриха. Их интерес был опаснее внимания Элрика. Маг хотел примазаться к успеху. Эти люди могли решить, что я — инструмент. А инструменты имеют свойство ломаться. Или становиться слишком опасными, чтобы их оставлять в чужих руках.