Капитан (Часть 2) Назад в СССР. Книга 14

Глава 14 Возвращение домой

«К-703» взяла курс на Кронштадт. И это не случайно.

Собственно, с западного побережья Франции это была ближайшая советская военная база. Несмотря на сложности, несмотря на остаточные моменты Холодной Войны и не самых хороших отношений с Западом, иного маршрута не было. Вернее, был еще один варинат — можно было развернуться и идти через Средиземное море, через Турцию в Севастополь, но так расстояние было еще больше. Командир подлодки принял верное решение, согласовав его с Москвой.

Был ещё Балтийск, но почему-то его не рассматривали. Наверняка, была какая-то причина.

И все же, учитывая расстояние, даже такой путь занимал не менее семи дней.

Под океанскими волнами, я лежал в тесной каюте, на узком откидном спальнике и слушал монотонный гул дизелей.

«Сом» шел на полной, крейсерской скорости, но даже сквозь стальной корпус ощущалась непривычная тишина подводного хода. На подлодках мне бывать ранее не доводилось — ни в этой, ни в прошлой жизни. Та же Сирия и Ливия, где проходило большинство моих командировок, хотя и имели доступ к морю, но куда быстрее было добираться туда по воздуху.

Я размышлял. Обо всем, что произошло за последние дни. С ликвидацией генерал-майора Калугина все было понятно и так. В целом — задача была выполнена, можно сказать безупречно. Если бы не наш просчет, если бы не вмешательство предателя Якушева, группа Воронина уцелела бы. Все бы вернулись домой. Еще неизвестно, какое влияние на все окажет сей факт. Наверняка, будут разбирательства. Пусть. Тем, кто все это планировал, нечего мне предъявить.

А вот то, что произошло на «Разине», само по себе сложно.

Операция «Мираж». Блестящая, в своей циничной изощренности, эдакая сложная многоходовка, суть которой не лежит на поверхности. Советское командование, точнее, его специальный теневой сегмент, действовавший где-то на стыке КГБ и ГРУ, решило убить сразу несколько зайцев.

Во-первых, слить противнику через «засвеченные» каналы, в том числе и через покойного Калугина дезинформацию о сверхценном грузе, перевозимом тайно Куда и откуда — не знаю, Савельев не сказал, а догадок было полно.

Во-вторых, решение использовать меня в качестве дополнительной приманки, как живого раздражителя для ЦРУ. Особенно после того, как стало известно, что я все-таки устранил «Кедра». И все без моего ведома. Что само по себе странно.

И в-третьих, намерение выманить оперативников спецслужбы США в нейтральные воды, спровоцировать на «пиратский» захват гражданского судна, чтобы затем с помощью «спрятанной» в трюме охраны взять их с поличным. Далее устроить международный скандал и нанести мощный пропагандистский удар. Собственно, то же, что делала Америка по всему миру, очерняя действия Союза.

Шахматная партия высшего уровня, где «Разин» с его экипажем и я сам были пешками, которые не жалко было и потерять во имя большой цели. Что за цель — я озвучить не могу. Не знаю. Однако, все получилось не так, как рассчитывали.

Их катер с командой был уничтожен. Теперь, скандал, если и будет, то тихий. Локальный. Громко прогреметь на весь мир не получится. При этом мы все-таки взяли живого командира группы — это ценный источник информации. Им уже можно размениваться. А главное, мы дали понять дерзким американцам, что играть грубо и нагло на море им больше не позволят. Союз не намерен больше мириться с их незаконными действиями.

Моя же роль во всем этом свелась к роли невольного катализатора.

Я, сам того не ожидая, выбил из их рук фактор неожиданности, обнаружив и частично нейтрализовав группу прикрытия раньше времени. Но в итоге своим же импульсивным рывком, своими решительными действиями, подрывом судна противника, фактически поставил жирную точку в этой не простой операции.

Получалось, что система использовала мою ярость, мою непредсказуемость и нестандартный подход, как тот самый элемент, который мог либо все испортить, либо привести к успеху. Это было одновременно и унизительно, и впечатляюще. Они воспользовались мной, а я, сам того не ведая, добавил в их партию свой собственный, резкий аккорд, который и привел к захвату «языка». Хрень собачья. Такой подход меня совершенно не устраивал.

Вдруг, в задраенный люк, постучали. Характерно, двумя короткими, одним долгим. Я откинул засов.

В проеме, сгибаясь, стоял лейтенант Савельев. Лицо его было усталым, но глаза, как и всегда, сохраняли ту самую странную смесь молодости и стабильной уверенности, которую знал только я. Наверное, у меня взгляд был таким же.

— Что, не спится, герой? — он протиснулся внутрь, прикрыл за собой люк. Каюта стала размером с телефонную будку.

— Разбираю по косточкам ваш «Мираж», — ответил я, подвинувшись, чтобы он мог сесть на ящик с ЗИПом. — Элегантно меня подставили. Да и вас тоже бросили не пойми на что. Чувствую себя лабораторной крысой в лабиринте.

— А ты думал, будет иначе? — Алексей усмехнулся беззлобно. — Забыл, как было в прошлой жизни? Разве что-то изменилось? Правда, все та же. И вряд ли я тебе сейчас глаза открою — мы здесь не для того, чтобы нас берегли. Мы здесь для того, чтобы менять правила. Иногда вот так. Как получилось.

— В Чернобыле ты играл по собственным правилам, да?

— То совсем другое. Я был одежим этой целью, думал, изменю историю.

— А разве не изменил? — поинтересовался я.

Он помолчал, глядя на темный металлический потолок, за которым гудела вся мощь субмарины.

— Ты задумывался, Максим, насколько мы всё уже изменили? По-настоящему. Не просто спасли свою шкуру в Афгане или прихлопнули Калугина. Не просто предотвратили судьбу какого-то отдельного региона. Мы изменили вектор всей страны. Всего Советского Союза.

Я кивнул. Мысли витали вокруг того же.

Да, это верно. Конечно, действия всего двух человек отразить на изменения по всей стране нельзя. Это слишком. Мы просто изменили часть ключевых событий, а все остальное начало раскручиваться по спирали.

— Горбачёва уже нет! — продолжил Алексей. — Нет его перестройки, которая завела Союз в тупик. Вместо провального лидера, получился сложный, но решительный и сильный тандем — Чебриков и Романов. Железная военная рука и хозяйственник. Афган… Мы не просто стыдливо вывели свои войска с опущенной головой. Мы закончили войну на своих условиях, на год с лишним раньше, с реальной победой! Утерли нос всему Западу. Сирия осталась за нашим влиянием, а не превратилась в очередной американский плацдарм. Да, что там будет дальше — сказать сложно. Дальше… Калугин и те, кто его окружали — нейтрализованы. Это гниль, которая точила страну изнутри, чтобы к девяносто первому всё рухнуло. А теперь этого не будет. Возможно, наши действия не предотвратили развал СССР, но отсрочили его на неопределенный период точно. Я об одном жалею… Что после того, как мы с Петровым предотвратили аварию на ЧАЭС и не позволили уничтожить ЗГРЛС «Дугу», я испугался. Остановился. А ты нет. Ты продолжал переть напролом, не взирая ни на что. Да, Максим, именно твое вмешательство в Афганскую кампанию и изменило ее ход. Привело к разоблачению Калугина.

Я промолчал, внимательно слушая лейтенанта.

— И система ответила, — тихо продолжил Савельев. — Она не развалилась, не ослабла. Она мобилизовалась. Ну, грубо говоря. Посмотри, где мы сейчас. Посмотри на операцию «Мираж» сверху. Это уже не действия загнивающей империи, которая катится к своему краху. Это первые шаги, это заявление всему миру, что мы встаем с колен. Это действия сильной возрождающейся державы, которая почувствовала угрозу и готовится дать сдачи. И черт возьми, мир это уже почувствовал.

— Мы… мы невольно дали ей шанс! — выдохнул я.

— Да. Вместо того чтобы сползать в хаос девяностых, все изменилось. Конкуренция с Западом стала жёстче, технологичнее. Смелее. Да, не без перегибов, не без своей жестокости. Не без ошибок.

— Значит, — прошептал я, по-новому осознавая масштаб. — Мы запустили другую временную линию? Ту, где у Союза есть будущее.

— Можно сказать и так. Есть шанс на будущее, — поправил Алексей. — Работы, конечно, еще горы. Экономика скрипит, народ устал от дефицита, национальные вопросы никуда не делись. Но теперь есть политическая воля их решать, а не просто сдать всё под аплодисменты Запада. И главное, нет той роковой пятерки предателей в самом верху, которые в нашем прошлом сознательно все разрушили.Теперь там — государственники. Жесткие, может, даже жестокие. Но свои.

Он посмотрел на меня прямым, открытым взглядом.

— Мы с тобой, как аномалии. Осколки другого времени. Мы знаем, как может быть плохо. И это знание, наше оружие. И наш крест. Потому что теперь мы должны сделать всё, чтобы этот шанс не был растерян.

Мы замолчали, слушая гул машин. В этом стальном чреве, несущем нас домой, будущее, которого не должно было быть, казалось одновременно пугающим и бесконечно ценным. Мы его отвоевали. Ценой крови, предательств, сломанных судеб. Но отвоевали.

Это, конечно, сильно сказано, ведь на фоне огромного мира — мы всего-лишь песчинка. Но не просто песчинка, а та самая, которая ломает огромный сложный механизм!

Несколько дней пролетели быстро. Хотя, казалось бы…

Когда, наконец, лодка, сделав последнюю «свечку», всплыла в акватории Кронштадта, серое балтийское небо и знакомый запах сырости с примесью мазута показались мне райской идиллией.

На причале, несмотря на ранний час и плотный, колючий туман, уже ждала «приёмная комиссия». Три чёрных «Волги», несколько человек в штатском, но с осанкой, не оставлявшей сомнений в их принадлежности. Как только я ступил на бетон, ко мне подошли двое. Лица каменные, без эмоций.

— Старший лейтенант Громов! Просим пройти с нами! С вещами!

— По какому основанию? — спросил я, уже зная ответ.

— Для выяснения обстоятельств. Командировочное предписание. Никаких «вы арестованы», всё в рамках устава. Но то, как они встали по бокам, исключая путь к отступлению, говорило само за себя.

— Ну а чего ты ожидал? — хмыкнул Савельев, уже зная мою историю в деталях. Все, от начала и до конца.

Уже подходя к машинам, я обернулся и встретился с ним взглядами. В его глазах я прочитал не тревогу, а скорее усталое понимание. Мол, терпи. Таковы правила. Ты знал, что так будет.

Меня без лишних слов усадили в машину. Не в «воронок», что было уже хорошо. Через пару часов я был в аэропорту Пулково, а ещё через четыре — на Чкаловском, под Москвой. Оттуда — снова на машине, в одно из зданий на окраине столицы, серое, невыразительное, но с усиленным постом у ворот. Странно, что не на «Лубянку».

Процедура была отработанной. Кабинет без окон, стул, стол, двое собеседников. Один — полковник из военной контрразведки, сухой, педантичный. Второй — гражданский, с внимательными, умными глазами, представившийся сотрудником Особого отдела Первого главного управления КГБ.

Разговор длился несколько часов. Они выкладывали передо мной факты, как пасьянс. Гибель группы Воронина. Моё исчезновение. Самостоятельные, несанкционированные действия в Португалии. Ликвидация Калугина и Якушева методами, не предусмотренными планом. Моё появление на «Разине». Всё выглядело как идеальная картина предательства или, как минимум, выхода из-под контроля с непредсказуемыми последствиями.

Я не оправдывался. Я рассказывал. Все, как было. От и до. Сухо, по-военному, ссылаясь на анализ обстановки, на необходимость импровизации в условиях провала первоначального плана, на прямую угрозу моей семье со стороны невыкорчеванной сети Калугина. Говорил о встрече с Савельевым, о мотивах американцев, о пленном командире. Не упоминал, конечно, о своём «предложении» тому ЦРУ-шнику — это было бы чистым самоубийством.

Гражданский, тот самый из Особого отдела, слушал особенно внимательно.

Он задавал мало вопросов, но каждый был точен, бил в самое ядро. Чувствовалось, что он уже многое знает. В конце беседы он закрыл папку и обратился к полковнику.

— Ну, все ясно… Материалов для трибунала недостаточно. Впрочем, я так и думал! Более того, есть заключение товарища Черненко по данному вопросу. Действия старшего лейтенанта Громова, хотя и выходили за рамки первоначального плана, но в конечном итоге привели к выполнению основной задачи операции «Эхо» — нейтрализации объекта «Кедр» — и способствовали успеху операции «Мираж». Риск был оправдан результатом.

Полковник что-то пробурчал, но спорить не стал.

Меня не просто отпустили. Вечером того же дня, в том же здании, в кабинете попросторнее, мне вручили новую, темно-бордовую коробочку. Орден Красного Знамени. Еще один.

«За выполнение специального задания в условиях, сопряжённых с риском для жизни, и проявленные при этом мужество и высокий профессионализм». В наградном листе, который я мельком увидел, скромно упоминались «действия в Португалии и в нейтральных водах Атлантики». Никаких фамилий, никаких деталей. Просто констатация.

Знак того, что система, скрипя зубами, словно бы признала — я свой, хоть и со своими тараканами в голове.

На выходе из здания, в промозглых сумерках, меня ждал генерал-майор Хорев.

Он стоял у служебной Волги, закутавшись в шинель, курил, и впервые за всё время знакомства я увидел в его глазах не командирскую жесткость, не просто понимание, а глубокую, человеческую усталость и вину. Он этого и не скрывал.

— Прости, Максим, — сказал он просто, без предисловий. — Использовать тебя как расходный материал в «Мираж»… Это было не по-человечески! Но других вариантов просто не было! Все было решено без моего участия, я узнал уже тогда, когда теплоход покидал Португалию. Ты был единственной приманкой, на которую они гарантированно клюнули бы. Особенно после ликвидации Калугина.

— Я понял это уже в трюме, — хрипло ответил я. — Не вам извиняться, товарищ генерал-майор.

— Всё равно. — Он тяжело вздохнул. — Операция завершена. Твоя роль — тоже. И я надеюсь, больше не придется посылать тебя на подобные операции. А сейчас, уезжай. Тебе выделили отпуск на два месяца. Полный. Заслуженный. Лети к супруге. К будущей матери.

Я вздрогнул. Он произнес это так, будто это была давно известная данность.

— Как вы…

— Мы обязаны знать, Максим! — вздохнул он. — Обязаны. И охранять. Теперь, особенно. Потому что враг не дремлет. Ты им нужен.

Он протянул мне конверт — билеты, отпускные документы, солидную пачку денег «на обзаведение».

— Пора домой! Хотя бы на время!

Самолет до Ростова, затем пересадка до Астрахани.

Я созвонился с матерью и узнал, что Лена с самого моего отъезда, по-прежнему жила у отца, в станице. Телефона у него не было, поэтому связаться не было возможности. Отправлять телеграмму не имело смысла — я доберусь гораздо быстрее.

Всё это время я существовал где-то между бурным прошлым и грядущим, хрупким покоем. Думал о том, что скажу жене. Ведь я улетал на операцию на пау недель, а прошел уже почти месяц. Собирался сказать правду — лучше сказать, как есть. Не люблю врать. Тем более той, кого очень сильно люблю.

Из аэропорта Астрахани я добирался на такси — долгая дорога на юг, в сторону калмыцких степей, к станице, где теперь служил отец Лены, отставной прапорщик-«афганец». Я знал, что пока дочь с ним, ей ничего не угрожает. И так оно и было на самом деле.

Сам не помню, как оказался в станице, как нашел нужную улицу. Как оказался у покосившегося забора с виноградником, за которым виднелся аккуратный домик под черепицей. Сердце билось гулко и глухо.

Я откинул щеколду калитки и скрип железа прозвучал для меня громче любого выстрела. Дальше был короткий, утоптанный двор, покрытая молодыми листочками виноградная лоза у стены и дверь в дом, приоткрытая, будто меня ждали.

Я сделал шаг, другой. И в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стояла она. Лена. В простом домашнем платье, босиком, одна рука на слегка округлившемся животе, другая — вцепилась в косяк. Её лицо было бледным от бессонных ночей, а глаза — огромными, тёмными, как бездонные колодцы. В них не было страха, не было ужаса. Было что-то другое. Оцепенение, сменяемое медленно нарастающей, почти невероятной волной. Она смотрела на меня так, будто видела призрак. Живого, дышащего, но настолько неожиданного в этой мирной вечерней тишине, что она будто бы не верила своим глазам.

Я остановился в двух шагах, не решаясь приблизиться, боясь смахнуть это хрупкое видение.

— Максим? — её голос был едва слышным шёпотом, сорвавшимся с губ. — Живой!

— Это я, солнце, — внезапно сиплым голосом пробормотал я. — Я вернулся!

Она не бросилась ко мне на шею. Она медленно, будто во сне, спустилась с одной ступеньки, потом с другой. Подошла так близко, что я почувствовал ее приятный запах, по которому так соскучился. Она подняла руку и легонько, кончиками пальцев, дотронулась до моей щеки, будто проверяя, не показалось ли ей.

— Ты… целый? — выдохнула она.

— Целый, — кивнул я, накрыв её ладонь своей. Она была теплой. — Все на месте. Ни одной лишней дырки. Обещание сдержал. Почти.

Мой юмор был тут совсем не уместен. Но такой уж я, ляпнул не думая.

Она отвела руку, отступила на полшага, и в её глазах загорелись уже знакомые мне огоньки — не страха, а ярости. Той самой, чистой, жгучей, жёсткой ярости жены, которую оставили одну на передовой её собственной тревоги.

— Почти? — её голос окреп, зазвенел, как натянутая струна. — Две недели, Максим! Ты обещал две недели! Я звоню в Игнатьеву, но тот ничего не знает. Я пишу письма в твой штаб, а оттуда молчание. Я все время сижу у отца, потому что если бы осталась в Москве, уже сошла бы с ума. Каждую ночь думаю, что вот-вот прийдут люди… Сказать, что мой муж… что ты… — голос её сломался, но она сжала кулаки, выпрямилась. — А потом жена Игнатьева случайно обронила про какой-то инцидент с советским судном в Атлантике! И я поняла, что без тебя там не обошлось. Ты опять полез туда, куда не надо! Обещал же! Обещал, что будешь только анализировать!

Она была права. Каждое ее попадало точно в цель. Я стоял, принимая этот ураган, не пытаясь оправдаться. Потому что она была права. На все сто.

— Да, — просто сказал я, когда она замолчала, переводя дух. — Обещание нарушил. Не просто анализировал, действовал сам. Всё потому, что иначе было нельзя. Никак. Как только стало безопасно, я вернулся. К тебе. К вам.

Мой взгляд упал на её животик.

А её гнев начал медленно таять, замещаясь совершенно другими чувствами. Она обхватила себя руками, будто замерзла.

— Папа в городе, у соседа-охотника, патроны покупает, — сказала она уже тише, смотря куда-то мимо меня. — Говорил, раз уж зять герой и непредсказуемый, дом надо держать в полной боеготовности. Чуйка у него, говорит, плохая.

Я невольно хмыкнул. Здравый смысл и прапорщицкая основательность тестя были неистребимы.

— Умный мужик, — пробормотал я.

— Да уж, — она наконец подняла на меня глаза, и в них уже не было ни намека на гнев и обиду. Была просто усталость и надежда. — А ты же… Голодный, наверное? Иди в дом! Сейчас я тебя кормить буду, а то питался там не пойми чем, наверное, да?