Капитан (Часть 2) Назад в СССР. Книга 14

Глава 4 Командировка

Прошло два месяца.

Время теперь текло иначе. Теперь у меня был сильный стимул совсем иного формата — я старался как можно меньше времени проводить на работе, и как можно больше времени дома, с любимой женой. Выдавалось время — сразу домой, узнать как там она. Чуть что — звонок, я волновался. Вдруг, что?

Лена относилась к беременности трепетно и отвественно, ну а я старательно и во всем ее поддерживал. К врачу, так к врачу. Нужны были дефицитные витамины — поднимал старые знакомства. Через лейтенанта Дамирова мне доставили самые лучшие, прямо из Италии.

По ярким рекламам из будущего я помнил, что беременным нужен магний в комплексе с B6 ну и естественно врачу заявил этот факт, чем ее и удивил. Нет, в компетенции советских врачей я нисколько не сомнавался, просто такая информация для 1988 года, весьма специфическая. Это не секретная информация, но ей обладали далеко не все специалисты. В общем, все у нас шло хорошо и мы постепенно готовились стать родителями.

А тем временем в верхах завершилась невидимая и тихая, но при этом яростная борьба. Пленум ЦК, пройдя через несколько недель дебатов и закулисных договоренностей, все-таки принял беспрецедентное решение, которое было совершенно не характерно для Советского Союза. Впрочем, новые времена требовали новых мер.

В связи с обострением отношений с Западом, накопленными внутренними проблемами и необходимостью жесткого, но сбалансированного курса, руководство страной было разделено. Силовой блок — КГБ, армия, спецслужбы — отошел под безраздельный контроль Виктора Михайловича Чебрикова. Политику, идеологию, экономику и международную дипломатию, неожиданно возглавил давний конкурент предыдущего генерального секретаря ЦК СССР Григорий Васильевич Романов. Два разных полюса, две фигуры, казалось бы, между собой несовместимые: железный чекист и партийный аппаратчик старой закалки. Но именно этот тандем, этот непривычный для Союза тандем, начал давать первые, ощутимые результаты.

За март и апрель по стране прокатилась волна точечных, но жестких реформ. Под руководством Чебрикова началась масштабная чистка в силовых структурах — не показная, а глубокая, с проверкой связей и финансовых потоков. Многие офицеры КГБ и МВД, начальники разных уровней запятнавших себя связями с Калугиным и другими разоблаченными предателями Родины, а также откровенной халатностью, были отстранены, арестованы или переведены на периферию. Разумеется, это было только начало.

Курс Чебрикова был представлен советскому обществу, как лозунг, понятный каждому чекисту и генералу: «Стабильность через силу». Постепенно началась не показная, а настоящая, глубокая чистка аппарата, которая была словно глоток свежего воздуха. Страх сменил свою природу — из тупого ужаса перед репрессиями он медленно превращался в трепет перед безошибочной машиной, которая выявляла слабое звено и без шума заменяла или устраняла его. Были восстановлены и усилены многие инструменты контроля, дремавшие еще со времён Берии.

Параллельно Романов, используя весь аппарат ЦК, по рекомендации таких руководителей как генерал-майор Хорев, запустил программу «технологического суверенитета». Суть была проста: остановить утечку мозгов и технологий на Запад, создав внутри страны новые хорошие условия для ученых и инженеров. Были резко увеличены финансирование перспективных НИИ, введены особые жилищные и материальные льготы для специалистов, ужесточен пограничный и таможенный контроль за вывозом документации. Западные санкции, введенные после разрыва диалога с США, были использованы как повод для мобилизации внутренних ресурсов. Пропаганда работала на полную мощь: в газетах и по телевидению говорили не о «разрядке», а о «новой индустриализации», о необходимости сплочения перед внешней угрозой.

Удивительно, но этот странный тандем — чекистский кулак и партийный интеллект — почти сразу начал давать зримые результаты. Беспорядок и неразбериха последних месяцев, а то и лет, стали понемногу отступать, сменяясь жёсткой, почти казарменной упорядоченностью. Страна замирала, прислушиваясь к новому ритму. Само собой, это было понятно не каждому, было много недовольных — работы предстояло ошеломительно много. Однако видя все это, читая новости, наблюдая за всем со стороны, я уже понимал главное — развал Союза остановлен. Быть может не остановлен полностью, а отсрочен на неопределенный срок.

Америка снова обломала зубы, расшатать стабильность своего самого крупного конкурента не удалось!

В нашем «Секторе» эта перемена тоже начала ощущаться. Наши аналитические сводки теперь уходили в два разных кабинета — в тот, что в наше время именуется Лубянкой и в Центральный Комитет. И если раньше мы искали неясные стратегические риски, которые в основном уже произошли, то теперь нам ставили задачу куда конкретнее — искать дыры в новом «щите».

Проблема утечки научных кадров уже не стояла так остро, однако крупные магистральные каналы, что вели к ЦРУ и западным корпорациям, еще не были взяты под контроль. По моим предположениям, было еще некоторое ощущение, что противник затаился, «придавленный» новым курсом, и просто ждёт, пока первая волна жесткости схлынет.

Все негативное я оставлял на работе, а едва открывал дверь нашей квартиры, включался новый, другой я. Груз работы, нервотрепка и напряжение оставались за дверью. Оставались только мы с Леной, тепло, уют и спокойствие.

Один из таких вечеров, когда усталость от бумажной работы особенно давила на плечи, я пришёл домой раньше обычного. Лена, слегка поправившаяся за последние недели, возилась на кухне. Я молча обнял её сзади, прижавшись щекой к её волосам, и просто стоял так, заряжаясь от нее домашней атмосферой.

После ужина мы устроились на новом, широком диване. Она лежала, укрывшись теплым пледом, а я устроился рядом, осторожно положив руку на её живот. Через халат почти ничего не чувствовалось, но осознание о том, кто там, внутри, переворачивало всё с ног на голову.

— Знаешь, я всё думаю, — начал я тихо, глядя в потолок, где плясали тени от торшера.

— О чём? — она повернула голову. Её глаза в полумраке казались мне огромными и тёмными.

— Как мы назовём нашего сына? Или дочь.

Лена слегка отстранилась, посмотрев на меня с немым вопросом.

— Максим, ну что ты. Это же так рано. Ещё и трёх месяцев нет. Вот как родится — тогда и решим. Все так делают.

В её голосе не было досады, лишь лёгкое недоумение. Загадывать так далеко вперёд, строить планы вокруг того, чего ещё нет в зримом мире, казалось ей чем-то сродни суеверию.

Но я-то «прибыл» из времени, где УЗИ уже на половине срока безошибочно показывало пол ребёнка, а имя выбирали задолго до родов. И хотя сам я семейной жизнью в своей прошлой жизни почти не жил, хотя и не разбирался в моде, медицинских технологиях и прочих подробностях, все равно что-то да «прилипло». Наверное, для меня это была не прихоть, а просто часть подготовки к будущему чуду.

— А почему, собственно, и нет? — я приподнялся на локте, ловя её взгляд. — Это же не сглазишь. Это наоборот… как заявка на будущее. Мы же готовимся. Комнату будем обустраивать, кроватку искать. И кстати, с появлением ребенка, нам положены дополнительные квадраты жилой площади. А почему имя должно быть в последнюю очередь? Почему не заранее? Ну да, необычно… Но нам же никто не запрещает.

Она помолчала, её пальцы бессознательно теребили край пледа. Я видел, как в её глазах борются привычный скепсис и зарождающаяся жажда этого нового, совместного ритуала.

— Не принято как-то… — наконец пробормотала она, но уже без прежней уверенности. — В роддоме спросят, сразу и запишут.

— Вот именно. А мы хотим, чтобы там записали то, что мы выбрали сами. Не в спешке, наскоро принятое. Вдумчиво. Не под давлением уставшей акушерки, которой нужно бежать к другой пациентке. Спокойно. С любовью.

Её сопротивление растаяло, сменившись робкой, счастливой улыбкой.

— Ну… ладно. Но если девочка — я выбираю.

— Честно, — кивнул я, чувствуя, как на душе теплеет. — Тогда поехали. Есть мысли?

Разговор пошёл тихий, домашний, перебиваемый иногда смехом. Она предлагала «Анну», «Ольгу», «Татьяну» — классические, крепкие имена. Мне же, помня о будущем, которое я любыми силами хотел сделать для этого ребёнка иным, хотелось чего-то светлого, но с характером. Вспомнилось имя из давно забытых снов прошлой жизни — «Марьяна». Оно прозвучало в нашей гостиной свежо и нежно.

— Марьяна… — протянула Лена, пробуя имя. — Марьяна Максимовна… Да, красиво. Звучно. А если… вдруг мальчик?

Тут мы оба задумались. Имена этого времени, вроде Алексея или Сергея не нравились ни мне, ни ей. И тут она сама, словно поймав мою смутную мысль, произнесла шёпотом, глядя куда-то поверх моего плеча:

— Дмитрий. Защитник.

Словно холодная и тёплая струи столкнулись у меня внутри. Дмитрий. В моей старой жизни это имя было связано с чем-то важным, но я почему-то не помнил с чем именно. Давно заметил, что некоторые совершенно не важные моменты, как-то растворились в памяти. А здесь, в тепле нашего дома, в её устах, оно звучало как обетование силы и безопасности.

— Дмитрий, — согласился я, и голос мой слегка дрогнул. — Да. Пусть будет Дмитрий.

Мы замолчали, и в тишине комнаты каждый представлял, каким оно будет. И если для Лены все это было в новинку, то я уже проходил через подобное. Но на этот раз, все будет по-другому.

К сожалению, стены дома не могли защищать от реальности вечно. А так, как я человек системы, причем не где-то на задворках Советского Союза, а непосредственно здесь, в столице, да еще и с солидным опытом, должен был подчиняться. Примерно через неделю, в понедельник, 11 апреля, когда в «Секторе» царила особенно унылая атмосфера вымученных отчётов, меня вызвал к себе генерал-майор Хорев. В последнее время мы мало контактировали — уже совсем не так, как в новогодние праздники, когда решалась судьба Советского Союза.

Его кабинет был погружён в полумрак, несмотря на утро. Генерал сидел не за своим рабочим столом, а в кресле у окна, спиной к серому свету, и лицо его было скрыто в тени. В руке кружка с чаем.

— Закрой дверь, Громов, — его голос был хриплым, будто он не спал несколько суток. — Я заметил странное совпадение, ты посещаешь мой кабинет, когда что-то происходит. Садись на кресло, предстоит непростой разговор.

Лёд пробежал по спине. Я повернул ключ, щёлкнув замком с непривычно громким звуком в гробовой тишине кабинета, и сел.

— Ко мне тут спустили интересную информацию. И хотя, мы уже давно занимаемся совсем другими делами, все равно, это интересно. В том числе и для тебя.

Я медленно кивнул, пытаясь понять, в каком ключе пойдет разговор — в хорошем, или в плохом.

— Наши друзья, — продолжил Хорев, имея в виду внешнюю разведку КГБ, — Наконец-то получили чёткий сигнал. Не намёк, не слух. А более менее четкое понимание того, где находится бывший генерал КГБ, Калугин. К моему изумлению, он не в Штатах, не в Англии. Он засел в Португалии. В маленьком приморском городке, под видом отставного канадского бизнесмена. Чистый воздух, море, виноградники. Идеальное место, чтобы продолжать сливать значимую информацию и дистанционно отдавать приказы тем, кто еще остался из его подчинения, по-прежнему оставаясь в тени.

Он сделал пару глотков чая из кружки. Его сосредоточенное от напряженной службы лицо, взгляд, манера поведения — все символизировало какую-то решимость.

— Товарищ Чебриков лично поставил задачу Главному Разведывательному Управлению — продумать операцию от «А», до «Я». Калугин должен быть нейтрализован. Он угроза, которую давно уже нужно было ликвидировать раз и навсегда. Но, тогда, при том руководстве, время было упущено. А январские события этого года еще больше отсрочили решение проблемы. Повторю, он должен быть нейтрализован. Не арестован — это невозможно. Не дискредитирован — у него нет публичной репутации. Его не выдадут власти Португалии, поскольку он является гражданином страны. Имено устранён. Тихим, чистым методом. Без следов, без шума, без политического эха. Запад не должен получить ни одного козыря для пропаганды.

Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как тяжёлая, свинцовая волна накатывает изнутри. Это прозвучало не как информирование, это было другое. Профессиональное. И озвучивал его человек, который, знал, кому это говорит. И говорит не просто так.

— В общем, ты уже, наверное, догадался к чему я веду, да? — он посмотрел на меня быстрым, но внимательным взглядом. — Повторюсь, операцию поручили ГРУ. Не резидентуре в Лиссабоне. Не агентам КГБ. Нам. Группа уже формируется. Командир группы, два оперативника, специалист по «технике» и связист. Он же переводчик. — Хорев оторвал взгляд от окна и снова уставился прямо на меня. Этот взгляд был мне знаком. — Нужен аналитик. Тот, кто знает всё дело Калугина изнутри, кто может на месте оценить обстановку, помогать в координации, просчитать пути отхода, спрогнозировать все варианты развития событий. Тот, кто умеет импровизировать на ходу, видеть картину целиком, а не дистанционно, через четверть мира.

В ушах зазвенело. Я понимал каждое слово, понимал к чему он клонит. Но участвовать во всем этом не хотел. Категорически. Да, кабинетная работа только вначале показалась мне интересной, но очень быстро надоела своей монотонностью, рутиной — одно и то же каждый день. Нам, правда, новые компьютеры должны были установить, так сказать, для облегчения процесса… Это совсем не по горам Афганистана бегать, не стрелять по душманам из всего, что может стрелять. Не думать, откуда прилетит. И хотя, наверное, где-то в глубине души я по всему этому скучал, но твердо решил, что с прошлым покончено. То тяжелое ранение, что я получил летом 1987 года было предупреждение, причем самое серьезное из всех. Теперь, когда впереди была перспектива расширения семьи, так рисковать я не собирался.

— Товарищ генерал-майор, давайте уже к самой сути! — негромко произнес я, уже зная, каким будет ответ.

— Мне нужен ты, Громов. Не как оперативник, не думай. Я помню обо всем, что мы с тобой обсуждали. Помню, уважаю твой выбор. Но ты и меня пойми, мне приказали отдать лучшего! Того, кому я доверяю, как себе. А зная, на что ты способен, зная твой уникальный талант импровизировать в быстро меняющейся обстановке… У меня просто нет выбора, никого другого я даже выделить не могу. Здесь успех операции чрезвычайно важен! Да ты не переживай, тебе нужно только анализировать, выдавать решение с которым будут считаться. Грубо говоря, едешь, как мои глаза и уши. Как живой компьютер, который будет работать в реальном времени. Ты поедешь с группой в Португалию под легендой сотрудника торгового предства. Не секрет, что Железный Занавес трещит по швам. Твоя задача — анализ, оценка, коррекция плана на месте. Никакого оружия, никаких активных действий. Только голова. Ничего лучше я предложить не могу, отказа не приму! Я могу просто отдать приказ, но это будет некрасиво, учитывая, сколько я тебя знаю, и сколько всего ты уже сделал ранее. Пойми, здесь уже все решено. Я хотел сообщить об этом лично, не через Игнатьева или кого-то другого.

— Твою же… — тихо процедил я сквозь зубы, глядя в окно.

Воздух в кабинете стал густым, тяжелым. Я попытался сделать вдох, но грудную клетку будто зажало тисками. Прошло около минуты.

— Товарищ генерал-майор… — начал я, и собственный голос показался мне доносящимся издалека. — У меня… У меня ведь семья. После того, что было при устранении генерала Хасана… Лена… Она одна. Беременная. Срок ещё маленький, но…

— Я знаю, — резко, почти жёстко перебил он. — И именно поэтому ты идеально подходишь. Тебе есть ради чего вернуться. Железный стимул. А значит, ты будешь думать на три шага вперёд, ты не полезешь в герои, ты не допустишь глупой бравады. Ты будешь беречь себя, как зеницу ока, потому что знаешь, что тебя ждёт здесь. Это не слабость, Громов. Это лучшая страховка для успеха операции.

В его словах была своя, чудовищная логика. Жесткий рассчет.

А внутри всё буквально кричало от протеста. Оставить Лену одну сейчас, в этот самый непростой момент, когда новый мир только начинал обретать черты, а старый грозился влезть самым непредсказуемым образом.

— А если я все же откажусь? — спросил я тихо, уже зная ответ.

Хорев медленно, с трудом поднялся с кресла. Он подошёл к столу, поставил пустую кружку на стол.

— Ты не откажешься. Не получится. Потому что если Калугин жив, он не остановится. Сначала Горбачев. Кто следующий? Где гарантия, что он не вспомнит про тебя снова? Помнишь, что было в мае 1987 года?

Разумеется я помнил.

— Он знает слишком много о наших людях, о схемах, о слабых местах. Он все еще бомба замедленного действия под всем, что мы пытаемся построить. Под будущим твоей семьи тоже. — Хорев вновь повернулся ко мне. — Последний враг. Ты поедешь, Громов! Не только потому, что это приказ на бумаге, это моя просьба. А еще потому, что это твое будущее. Спокойное. Без Калугиных.

Он выдвинул нижний ящик стола и достал оттуда плоский, обыкновенный на вид конверт из плотной бумаги.

— Это твои документы. Вылет через неделю. Пройдешь быстрый курс, освежишь навыки. Всё остальное — инструктаж, связь, детали легенды и прочее — после работы. Твоя жена будет знать, что ты уезжаешь в краткосрочную командировку в ГДР, по линии межведомственного обмена опытом. Не больше чем на две недели.

— Она поймет…

— А ты убедив обратном! — голос его стал тверже. — Максим, помни, кто ты!

Я вздохнул, взял конверт. Он был невесомым и одновременно невероятно тяжёлым.

— А если… что-то пойдёт не так? — спросил я, уже не зная, о чём именно спрашиваю: о планируемой операции, о себе, или о том, как я посмотрю в глаза Лене, зная неприятную правду.

Хорев снова сел в кресло, повернувшись к окну, скрывая лицо.

— Тогда, Громов, постарайся, чтобы «не так» случилось не с тобой! Группа получила негласное указание, любой ценой вернуть нашего специалиста живым. Хороший аналитик — на вес золота. Ну так что?

— Я согласен. Все равно выбора нет.

— Вот и хорошо, что ты меня понял. Все будет хорошо. Если ко мне вопросов нет, то можешь идти. На службе не задерживаю.

Я кивнул, вышел, зажав в руке конверт. В коридоре было светло и пусто. Шаги отдавались эхом.

Я шёл к своему кабинету, а в голове, поверх протеста и тяжкого осознания, уже начинала работать холодная, аналитическая часть моего сознания. Португалия. Приморский городок. Калугин. Группа ликвидации. Нужно было изучать карты, климат, распорядок, возможные маршруты. Целая тьма деталей. Нужно было готовиться.

Но прежде всего, нужно было вернуться домой, обнять Лену, почувствовать под ладонью тёплый живот, где медленно рос новый человечек и соврать ей. Бляха-муха, опять меня система гнет туда, куда ей нужно…