Капитан (Часть 2) Назад в СССР. Книга 14

Глава 7 Шах и мат

Шутки закончились. Это стало личным для меня.

Решать «угрозу» классическим методом ликвидации такой опытной, хитрой и осторожной фигуры как бывший чекист Калугин напрямую — не получится. Мне не дадут этого сделать.

Я мог бы вооружиться винтовкой с оптикой, занять позицию и ликвидировать генерала. Но вилла располагалась на возвышенности, балкон почти полностью скрывал высокий каменный забор. Калугин покидал виллу в бронированной машине. Почти не светился. Позиций для стрельбы почти не было, а то что были, контролировались. Чужого туда просто не подпустили бы. Работать снайпером — не вариант.

Заминировать машину? Возможно, но транспорт всегда был под наблюдением его охраны. После того, как ликвидировали мою группу, к охране присоединился еще один человек, типичный ЦРУ-шник. Теперь их было шестеро.

Калугин знал, что я жив. Но не знал, где я и что намерен делать.

Отсюда напрашивался вывод, что, возможно, на этапе планирования операции «Эхо», генерал-майор Хорев, сочиняя мне фиктивную легенду, где-то просчитался и к Калугину каким-то образом утекло мое настоящее личное дело. То самое, с афганским прошлым во всех подробностях. Воронин и остальные, до последнего не знали, кто я такой на самом деле. А вот ЦРУ, узнав об этом, обрадовалось и тут же реализовало свою собственную операцию. Кикоть был прав. Получилось то, что получилось. Нашу группу ликвидации переиграли потому, что мы играли на чужом поле и заранее по чужим правилам. Причем началось все еще там, в Москве, на этапе планирования.

А ведь мы думали, что полностью контролируем ситуацию. Да, получился конфуз по прилету, где нас предупредили о смене обстановки — тут уже было случайное упушение с их стороны. Вот и все.

Я мог бы релизовать новый план, но в одиночку на подготовку, с учетом реалий, уйдут недели. А возможностей для этого у меня совсем не много. Да что там, я зажат со всех сторон. Нет, нужно откинуть в сторону все, что на виду. Нужно действовать с той стороны, откуда генерал совершенно не ждет удара. Нужен совершенно другой подход, не типичный для советкой школы ГРУ восьмидесятых годов. Не знакомый для КГБ-шника. Нужно действовать так, как могут действовать в будущем двадцать первого века. Или как действовали советские агенты в прошлом, во времена ВОВ, в глубоком тылу нацисткой Германии.

Да, это не просто, а даже совсем наоборот. Крайне сложно. Но черт возьми, только так можно добиться успеха, сражаясь с тем, кто в этом деле собаку съел. Мне нужно, оставаясь в тени, действовать чужими руками. Грамотно, точно и осторожно. А главное, наверняка.

Три дня в подполье отточили мои чувства до предела. Я не просто скрывался, я на расстоянии изучал новый ритм жизни виллы «Кедра». Днем и ночью. Все мелочи, все шероховатости. И самое интересное открылось совсем не в поведении самого Калугина, а в поведении его гостя — полковника Якушева.

Он появился снова. Потом еще раз. И это стало сигналом для меня.

Якушев приезжал каждый вечер, около восьми часов вечера. Он никогда не ночевал на вилле. Уезжал затемно, всегда один, без охраны Калугина, на арендованной машине и водителем. По манере поведения, привычкам и личным предпочтениям я выяснил, что водитель не местный. Скорее всего, тоже человек, ранее служивший в КГБ.

Перед тем как покинуть виллу Калугина, полковник выходил в маленький садик, садился на каменную скамью и минут десять курил, глядя на океан. Это было его время уединения, момент, когда он сбрасывал маску верного соратника и на его лицо возвращалась привычная усталость и глубокая, застарелая горечь. Совесть здесь играла достаточное значение. Честь офицера. Он человек, продавший Родину. А такой человек не может быть счастлив. Он может быть только сыт и напуган одновременно. Якушев понимал, что его могут вычислить свои же. Настигнуть в тот момент, когда он этого меньше всего ожидает. Скрыть все следы игры на два фронта невозможно. Тем более, что он уже далеко не молод — ниточки все равно ведут обратно в СССР.

Понимание этого пришло ко мне не сразу. Нелегко было выяснить это. Будь я молодым Громовым, без опыта старого себя — воина будущего, без личных качеств выработанных за годы своей службы, без глубокого осознания того, что я там видел, то я бы не пришел к такой мысли. Слишком специфическое понимание, недосягаемое для молодого человека. Но здесь, после пары дней наблюдения мне все стало ясно.

Именно этот страх и был его ахиллесовой пятой. Не жадность, не идеология — страх. Страх разоблачения Москвой. Страх мести Калугина, если что-то пойдёт не так. А еще страх оказаться ненужным и быть выброшенным, как использованный инструмент. Да, такие мысли не могли посещать его голову. Почему же ему так доверял Хорев? Неужели не видел, что его так называемый «старый друг» сам замазался по уши в дерьме?

Мне нужно было превратить этот, пока еще призрачный страх в острое, паническое убеждение, что Калугин готов от него избавиться. Что его, Якушева, вот-вот ликвидируют как ненужного свидетеля. Ведь дело почти сделано, группа уничтожена. Других групп не будет. Я мог сыграть на этом страхе, дать ему в руки «спасение» — средство нанести превентивный удар.

План созрел, чудовищный в своей простоте и коварстве.

Сначала мне нужен был «посыльный» — человек, который доставит Якушеву «доказательства» фиктивной измены Калугина. Этим человеком стал полупьяный рыбак Мануэль, которого я подкупил за небольшую пачку десятидолларовых банкнот и ящик портвейна. Единственная его задача — передать конверт утром, когда Якушев будет выходить из своего пансионата, и пробормотать по-русски заученную фразу: «От хозяина. Сказал, пора зачищать хвосты». К Якушеву подобраться легко — он никому не интересен. И, в общем-то, никто толком не знает, кто он. Кроме меня.

В конверте лежало три вещи.

Фотография. Нечёткий, но узнаваемый кадр, сделанный мной издалека с помощью специального объектива. На фото Калугин, стоя на балконе своей виллы разговаривает по спутниковому телефону. Рядом на столе — открытая папка, на верхнем листе которой я искусно, с помощью подручных средств, дорисовал знакомый штамп и часть фамилии крупными быквами «…КУШЕВ». Всё выглядело так, будто Калугин изучает досье на самого Якушева. А такого как Якушев это не могло оставить равнодушным.Второй вещью была записка. На ней одним почерком, похожим на каллиграфический почерк Калугина — я несколько часов тренировался, глядя на образцы из старых отчётов «Сектора», было написано: «Якушев знает слишком много. После передачи важной информации — нейтрализовать. Вариант „А“. Согласовано с американскими партнёрами».И третье, самое главное. Маленький, плоский флакон из тёмного стекла, без каких-либо опознавательных знаков. К нему была приклеена этикетка от португальского лекарства от давления, но внутри была не таблетка, а жидкость. Прозрачная, маслянистая. Особый яд, который был у Воронина в списке средств. Не мгновенный, а медленный, накопительного действия, вызывающий симптомы, похожие на сердечную недостаточность.Рискованный ход, но необходимый.

Логика «подарка» для Якушева была железной. Суть очевидна — 'Калугин тебя предаёт. Сделав дело, ты ему не нужен. Вот доказательства, фото и записка. И вот твой шанс — воспользуйся содержимым флакона, чтобы обезопасить себя!

Мало того, что Якушев боялся того, что его вычислят свои до того, как он полностью окажется под защитой Калугина, я подкинул ему сведения о том, что и сам Калугин теперь для него враг. Не просто обозначил средство, я фактически давал ему его в руки. С доказательствами. Исполнив месть, полковник спокойно мог вернуться к своим обязанностям, никто бы ничего не узнал. Идеально. Я знал, он клюнет.

Утром, все через тот же объектив фотоаппарата, я наблюдал издалека. Мануэль, пошатываясь, выполнил свою роль блестяще. Он сунул конверт в руки ошеломлённому Якушеву когда тот вышел на улицу и шел к своему автомобилю. Якушев замер на ступеньках, лицо его стало землистым. Он вскрыл конверт прямо там, на улице. Увидел фотографию.

Само собой прочёл и записку. Его рука сжала флакон так, что костяшки побелели. Он оглянулся по сторонам диким, запаниковавшим взглядом, потом сунул всё в карман и почти побежал к своей машине. Все прошло именно так, как я и думал. Главное, чтобы он теперь не соскочил и не засомневался. А чтобы этого не произошло, нужно додавить!

Его могло смутить только одно — от кого же пришла такая помощь?

Первая приманка была проглочена.

Теперь нужно было подкрепить его паранойю. Вечером того же дня, когда Якушев снова приехал на виллу, я осуществил второй этап. После того, как полковник и сам Калугин поужинали на веранде, я использовал знания, ранее полученные от Зиновьева, а также оставшуюся в тайнике часть радио оборудования.

Мне нужен был «голос Калугина». Я не мог имитировать его вживую — слишком рискованно. Я раздобыл на местном рынке старый, но рабочий портативный кассетный магнитофон. И самое главное — кассету с записью голоса Калугина — ее я прихватил из архива «Сектора». Перед отлётом, готовясь к миссии, я скопировал на компакт-кассету несколько фрагментов его старых выступлений на закрытых совещаниях — для изучения манер речи и голоса. Там были обрывки, где он отдавал распоряжения, говорил сухо и отрывисто. Все это время, кассета лежала в той же самой пещере, что прятался после провала.

Далее я составил несколько отрывочных фрагментов, где звучал его голос. С паузами.

Я записал их на другую плёнку. Затем, поверх этих пауз, с другого устройства, добавил фразы своим голосом, но искажённым через простейший фильтр — я говорил в железное ведро, чтобы получился гулкий, неразборчивый звук.

Запись была сырой, с шумом и помехами, но в нужных условиях она должна была сработать.

Когда ужин Якушева закончился и тот по какой-то причине вернулся в свою машину, на его радиоприемник пошла моя трансляция.

— Время пришло. Якушев сегодня ужинает у меня последний раз. Он больше не нужен.

— Когда приступать?

— Завтра утром. Лодка готова?

— Да.

— Хорошо. Пусть выглядит, как несчастный случай. Утопленник.

— Принято. После завтрака…

Сначала ничего не происходило. Через минуту Якушев, бледный как полотно, выбрался из машины. Он что-то крикнул охраннику. На его лице был уже не страх, а животный, панический ужас. Голос «Калугина» был последней каплей. Его мозг, подготовленный и уже отравленный подозрениями и фотографией, уже не мог критически оценивать информацию. Он поверил.

Теперь в его кармане лежало «спасение» — флакон.

Вечерний ритуал перекура в саду в этот раз длился дольше. Якушев не просто курил. Он пил. Из походной фляжки он отпивал большими глотками что-то крепкое. Его рука постоянно нащупывала карман, где лежал флакон.

В его глазах, которые я видел через мощный объектив, шла борьба. Борьба между трусостью и инстинктом самосохранения. Инстинкт победил.

Он решился. Оглядываясь, он вошёл в дом.

Я не видел, что произошло внутри. Но ровно в 21:45 Якушев вышел из виллы. Он шёл быстро, почти бежал к своей машине. Его движения были резкими, лихорадочными. Он не оглядывался на освещённые окна кабинета на втором этаже. Затем уехал.

Я ждал. Часы тянулись невыносимо медленно.

В 23:10 на вилле началась суета. Забегали огни, послышались приглушённые крики. К парадному подъехал чёрный внедорожник, из которого выскочили двое людей, похожих на врачей, с чемоданчиками.

В 00:30 всё стихло. Огни в большинстве окон погасли. Только на втором этаже, в кабинете, свет горел до самого утра.

А уже утром по городу, через купленных мной бродяг и рыбаков, пополз слух: живущий скрытой жизнью бизнесмен, живущий на вилле на скале, ночью скоропостижно скончался от остановки сердца. Сказалось больное сердце, стресс. Трагично, но не удивительно.

Якушев исчез. Его машины не было у виллы, не было и в его пансионате.

Он трусливо сбежал, выполнив свою роль. Сежал, уверенный в том, что совершил акт самоспасения, сработав на опережение. Но сразу возвращаться в Союз, после такого, он бы не стал. Скорее всего, затаился где-то на окраине города.

Через два дня после смерти Калугина в городе царила странная атмосфера. Полиция опрашивала людей, но без особого рвения — богатый иностранец умер от сердца, дело ясное. Для меня же начался второй этап, уже куда более простой.

Я нашёл убежище Якушева достаточно быстро.

Он не был профессионалом конспирации, страх притупил его навыки. Вместо того чтобы бежать из страны, он снял комнату на отшибе, в старом доме, принадлежащем дальнему родственнику того самого пьяного рыбака Мануэля. Он залёг на дно. Ждал признания и спасения.

Перед рассветом я подошёл к его дому. Через щель в ставнях видел его силуэт — он сидел за столом, пил что-то из горлышка, его плечи судорожно вздрагивали. Человек на грани срыва. Я аккуратно просунул под дверь сложенный листок бумаги, на котором моей рукой было написано:

— За тобой идут. Твоё местоположение известно. Беги.

Я отошёл в тень и стал ждать. Прошло минут двадцать, прежде чем я заметил движение.

Я видел, как щель под дверью потемнела — он подошёл, поднял записку. Прочитал. Затем внутри послышалась тихая, сдавленная ругань. Шаги забегали по комнате — быстрые, беспорядочные. Звякнул замок чемодана. Он начал метаться, как зверь в клетке. Страх, который я в нём взращивал все эти дни, достиг своего апогея. Он не просто боялся — он был в уверенности, что его вычислили. Что теперь его самого ликвидируют как свидетеля.

Я выждал двадцать минут. Достаточно, чтобы паника съела последние остатки разума. Затем я вышел из тени, твёрдыми, отчётливыми шагами подошёл к двери. Не стал стучать тихо. Я ударил в дверь кулаком три раза. Громко, с силой.

— Якушев! Открывай! Срочно! — крикнул я грубым, искаженным голосом.

Внутри что-то грохнулось. Звякнуло. А затем наступила полная, мёртвая тишина.

Выждав еще несколько минут, я медленно, в перчатках, провернул дверную ручку. Та была заперта изнутри на простой задвижке. Лезвием ножа я аккуратно отодвинул её в сторону, вошёл.

Полковник Якушев лежал на спине посреди комнаты, широко открыв глаза. В них застыл чистый, немой ужас. Рот был полуоткрыт, из уголка стекала слюна. Одна рука сжимала грудь в области сердца. Рядом валялся открытый чемодан, из которого выпали смятые вещи и достаточно большая сумма денег. На столе стоял пустой флакон — тот самый, что я ему дал. Рядом — фотография и записка, которые я подбросил раньше. Он до последнего верил в свою легенду.

Я не стал проверять пульс. По лицу, по позе было всё ясно — типичный инфаркт. Уже нездоровое сердце, годами подточенное алкоголем, напряженной службой… Безумным страхом и паникой, все-таки не выдержало последнего удара. Вернее ударов в дверь и чужого голоса.

Я быстро обыскал комнату. Забрал флакон, фотографию, все бумаги. Оставил только деньги и личные вещи — выглядело как ограбление, на которое наткнулся нервный, больной человек. Уходя, я ещё раз взглянул на него. Он был не монстром, не гением интриги. Он был просто трусливым, жадным человеком, который думал, что переиграет систему. Человеком, который верил Калугину, слепо предавая свою Родину. А система его просто перемолола. С моей помощью, разумеется.

На улице уже светало. Два камня с моей души упало. Калугин мёртв. Якушев мёртв. Операция «Эхо», несмотря на провал группы и потери наших ребят, достигла своей конечной цели. Ценой четырёх жизней моих товарищей и еще одной — запутавшегося предателя.

Но было кое-что еще… Человек, бывший при охране Калугина. Он совершенно точно был из ЦРУ и после его смерти все еще оставался на вилле…