Капитан (Часть 2) Назад в СССР. Книга 14

Глава 2 Экстренный выпуск

— Так… — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, будто кто-то сжал горло. Воздух между нами всё ещё был густым от невысказанного. — Сейчас лучше отойти подальше, пока мы кого-нибудь не заинтересовали!

И действительно, учитывая серьезность ситуации, количество сотрудников «Девятки» в этом районе в короткие сроки стало кратно больше, чем до того, как мы спустились в цоколь! А может и не только их! Если нас тут случайно обнаружат — будет странно. Двое непонятных молодых людей, один ранен. Оба с оружием. Поводов для задержания предостаточно.

Савельев дернул головой, словно стряхивая оцепенение. Его пальцы впились в пропитавшееся кровью полотенце на плече, но по его взгляду стало ясно — он готов двигаться дальше.

— Дворами, — бросил он отрывисто. — До реки. Пересечем мост, попадем на Якиманскую набережную. Там разойдемся в разные стороны.

— Добро. Только не бегом, а скорым шагом. Чуть что, в тень.

Мы рванули, прижимаясь к кирпичным стенам спящих домов. Снег хрустел под подошвами, заглушая наши шаги, а сзади, со стороны дороги уже слышались голоса, звук сирен. Скорее всего, еще и милицию привлекли. Тревога, густая и липкая, висела над тёмными переулками.

Повалил свежий снег, отчего упала видимость.

Мы бежали, не разговаривая, экономя дыхание. Ныряли в чёрные арки, перелезали через заборы, шли по замёрзшим задворкам, где пахло кошачьей мочой, сыростью и дымом. Я давно уже заметил странную тенденцию, чуть отошел от более менее широких улиц и углубился во дворы — как сразу же накатывает чувство, что это и не Москва вовсе.

Сердце колотилось о рёбра, отдаваясь гулом в ушах. В голове, поверх усталости, периодически крутилась одна и та же мысль: «Он тоже из будущего. Но почему?»

На Якиманской набережной было пустынно. Широкую заснеженную полосу резали лишь редкие следы машин. Фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени. Вдалеке, со стороны Болотной, всё ещё мигали синие «маячки». Да-а, там сейчас черт знает что творится. Интересно, как охрана будет все это разгребать и к какому итогу они прийдут⁈

Савельев остановился, прислонившись к чугунной решётке. Дышал тяжело, пар клубился изо рта белым облаком.

— Всё. Дальше сам, — сказал он, глядя на меня испытующе. Снежинки таяли на его ресницах. — У меня есть знакомый врач. Работает на дому, без протоколов и лишних глаз. Зашивает и не спрашивает. И деньги любит.

— Даже так? Это что, девяностые уже наступают? — хмыкнул я, сжимая и разжимая онемевшие от холода пальцы. Мороз пробирал до костей.

— Коммерция! — бросил тот, беззвучно усмехнувшись. — Такое всегда было, просто не афишировалось.

— Держим язык за зубами! Оба!

— Думаешь, я дожил до лейтенанта КГБ, не научившись молчать? Я тут, между прочим, раньше тебя оказался! — он оттолкнулся от ограды. — И ты держись, Громов. И, главное, семью береги. Теперь ветер поменяется, и не факт, что в лучшую сторону.

Конечно, со смертью Михаила Сергеевича многое в стране изменится. Еще неизвестно, кто возьмет бразды правления в свои руки. Я в политике не разбираюсь, даже и не знаю толком, кто может достойно встать у руля. Но однозначно, человек должен быть сильным, крепким и умным лидером, который не попадется на гнилые уловки коварных американцев.

— Стой! Один вопрос… А Черненко знает, кто ты?

— Конечно, нет! Иначе я бы сейчас гнил в подвалах Лубянки. Все, бывай. Я найду способ, как с тобой связаться.

Алексей затолкал полотенце в карман, затем развернулся и зашагал прочь, быстро растворившись в серой пелене падающего снега. Я несколько секунд смотрел ему вслед, пока тень не слилась с темнотой. Затем повернулся и направился к ближайшей станции метро. В кармане куртки болтался «Макаров». На спине, под свитером, холодный пот смешивался с ледяной испариной. Черт возьми, да я весь взмок! Нужно двигать домой и поскорее!

До дома я добрался почти в десять часов вечера. В подъезде пахло какими-то мокрыми валенками. Ключ дважды застрял в замке — дрожали руки. Наконец щёлкнуло.

В прихожей горел свет. Тусклый, из кухни. Лена сидела за столом, обхватив руками кружку с остывшим чаем. На ней был мой старый свитер, волосы спадали на плечи беспорядочными прядями. Услышав шаги, она вздрогнула и подняла голову. В её глазах — не упрёк, а такой животный, немой страх, что у меня сердце ёкнуло.

— Максим… Боже, где ты был? Я звонила в дежурную часть, они сказали — «убыл по служебной необходимости». Я себе уже напредставляла всяких ужасов. Ты в порядке?

— Да, со мной все нормально. С Хоревым весь вечер по делам мотались. С этой аналитикой у всех одно на уме, как бы это все быстрее закончилось. — пробормотал я и наткнулся на ее испытывающий взгляд. Она видела, чувствовала — что-то не так.

Встала, подошла близко, не решаясь обнять. Взяла мою ледяную руку в свои тёплые ладони.

— Что случилось? Я же вижу, что ты от меня что-то скрываешь.

Я несколько секунд молчал. Думал, как все объяснить. Врать не хотелось, но и правду говорить было нельзя.

— И почему у тебя пистолет в кармане?

— Лен… — мой голос сорвался. Я видел её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Она меня ждала, хотя могла ложиться спать. — Прости. Не мог позвонить. Случилось… Случилось то, о чём пока нельзя говорить. Но, я не могу молчать.

— Так… — решительно сказала она. — Пошли на кухню! Там все и расскажешь!

Она отвела меня в соседнюю комнату, заставила сесть. Быстро налила в кружку кипятку из постоянно кипящего на плите чайника, сунула в руки. Пальцы постепенно оттаивали, приходила в себя жгучая боль.

— Кушать будешь? — спросила она тихо, уже двигаясь к плите. — Я котлет нажарила. Вкусных.

— Я бы с радостью, от голода скоро сам урчать начну… Но, не сейчас. Сядь, пожалуйста. Я должен тебе рассказать.

Я потянул её за руку, усадил рядом с собой. Пил крепкий и вкусный чай, чувствуя, как жар растекается по всему телу. А внутри по-прежнему был ледяной ком. Правду нужно было выговорить. Иначе она сойдёт с ума от самых невероятных догадок.

— Лена, — начал я, глядя прямо в её расширившиеся глаза. — То, что я скажу… Если хоть одно слово уйдёт за эти стены реньше времени, то у меня будут серьезные проблемы. И у тебя, возможно, тоже.

Она молча кивнула, не моргая. Пальцы её вцепились в край стола.

— Сегодня скончался товарищ Горбачёв!

Она не ахнула. Не вскрикнула. Просто побледнела ещё больше, глаза расширились от изумления.

Губы беззвучно прошептали:

— Генеральный секретарь? Но как? Почему?

— Этого я не знаю. Все произошло в специальном закрытом госпитале, без посторонних. Наверняка, объявят о болезни. Официально. Но нас все равно гоняют с проверками, чтобы исключить иные возможные версии произошедшего. Вдруг, что?

Я не собирался пугать жену, поэтому сообщал ей лишь крупицы верной информации, разбавляя мусором общую суть. Да и зачем ей знать то, что знаю я⁈ Это не пойдет на пользу никому.

— А чем он болел? Никто же ничего не знал!

— Никто и впрямь не знал, а оно вон как получилось. — я сделал очередной глоток чая. — Помнишь, я рассказывал про Калугина? Про его делишки и то, как ему пришлось бежать? Хорев считает, что он мог иметь к этому отношение, хотя доказательств естественно никаких нет.

Лена медленно покачала головой. В её глазах плескалось непонимание, ужас, а где-то в глубине — горькая, пронзительная догадка.

— Но… он же генсек! Как можно было допустить подобное… А охрана?

— Когда охрана куплена, а врачи следуют приказу… Когда не заботишься о собственном здоровье… Случаются такие вот вещи! — негромко перебил я. — Понимаешь теперь, почему я задержался? Вся служба на ушах стоит!

— Но почему ничего не сообщили ни по радио, ни по телевизору?

— Рано еще. Но это будет, скорее всего, уже завтра. Думаю, до полудня доведут до всей страны.

Она вдруг разрыдалась. Тихо, беззвучно, слёзы просто текли по щекам, оставляя блестящие дорожки. Я притянул её к себе, прижал голову к плечу. Она дрожала, как в лихорадке.

— Максим… Я так боюсь…

— Родная, не нужно ничего бояться. Все хорошо. Просто у Союза появился шанс, что все изменится. Шанс, что вся наша огромная страна начнет развиваться другим, куда более широким курсом, что многие ошибки будут исправлены. Что наши будущие дети, — я запнулся, впервые вслух произнеся эти слова, — Будут жить в сильной и уважаемой во всем мире стране!

Мы сидели так, минут десять. Пока её дрожь не утихла, а слёзы не высохли.

— Для нас ничего и не изменится. Будем так же жить, работать. Радоваться тому, что мы вместе. Только пообещай мне, что пока эту новость не объявят на всю страну, ты никому ничего не скажешь! Хорошо?

— Обещаю, — она сказала это твёрдо, и в её глазах появилась та самая уверенность, которую я впервые увидел, вытаскивая их с места падения вертолета, там, в Афганистане. Еще в 1985 году.

Затем она меня покормила картофельным пюре с восхитительными домашними котлетами. Допил чай. Мы немного посмотрели телевизор, а затем легли спать. Я не сразу заснул, мысли носились в голове бешеной каруселью. Но усталость и напряжение все-таки взяли свое и я провалился в сон.

Утро ворвалось в нашу комнату резким, неумолимым звонком телефона. Я сорвался с кровати, сердце тут же ушло в пятки. Лена лишь что-то пробурчала и накрылась подушкой.

Пластиковая трубка телефонного аппарата была холодной.

— Максим, извини, что разбудил! — оттуда раздался голос майора Игнатьева. Судя по интонации, ничего хорошего он сообщать не будет. — В восемь тридцать чтобы был на службе. В десять ровно запланирован экстренный эфир. Ну и… Михаил Сергеевич скончался ночью. Не приходя в сознание. Вот и все.

Я сделал паузу, заставляя лёгкие вдохнуть воздух. Так, ну вот и подтверждение по официальным каналам.

— Как? От чего? — сухо спросил я.

— Официально — от внезапного осложнения. Ранение, мол, дало о себе знать. — В голосе Кэпа сквозил ледяной, беспощадный скепсис. — Но я тебе вот что скажу, Макс… Пациенты от пулевых не умирают тихо в стерильной палате, когда за ними следят лучшие врачи страны. Чую, что-то там произошло. Ладно, об этом потом. Встречаемся в «Секторе», до встречи.

Он бросил трубку. Я стоял, прислушиваясь к гудкам в ухе, потом медленно положил аппарат на рычаги. Лена отодвинула подушку в сторону, высунула голову.

— Ну, что там? — зевнув, пробормотала она.

— Всё, — кивнул я. — Подтвердили. Теперь начинается самое сложное. В десять объявят по всем каналам.

Я одевался быстро, автоматически. Лена молча готовила завтрак — яичницу с сосисками, хлеб с маслом и чай. Я ел, не почти чувствуя вкуса, наскоро запивая еду горячим питьём. Потом быстро оделся, поцеловал ее и покинул квартиру.

— На всякий случай, не выходи лишний раз сегодня. Мало ли, как эту новость воспримут. Если что — звони Татьяне Игнатьевой.

— Буду ждать, — сказала она просто.

Решил ехать на метро. Нужно было время, чтобы прийти в себя, отдышаться. Утренняя станция метро «Площадь Ногина», несмотря на праздничные дни, была похожа на муравейник. Все куда-то спешили, жили своей жизнью, не подозревая, что страна за ночь осиротела.

И вдруг глаза случайно выхватили знакомый профиль. Невысокая, в сером добротном пальто, с небольшой кожаной сумкой через плечо. Так, это же Ниночка. Та самая медсестра, что следила за моим состоянием в госпитале, когда мы вернулись с первого боевого задания. Из Пакистана. Она стояла у колонны, листая свежую «Правду», но взгляд её был отсутствующим.

Наши глаза случайно встретились. Сначала в её взгляде мелькнуло недоумение, потом — вспышка узнавания. И что-то ещё… Что-то тёплое, давно забытое. Она неуверенно улыбнулась.

Я подошёл. Нельзя было не подойти.

— Привет, вам товарищ медсестра… С новым годом!

— Ой, Максим, — её голос звучал тихо, почти нежно. — Здравствуй. Как ты?

Но взгляд ее уже скользнул вниз, к моей руке, машинально поправлявшей воротник. И задержался на золотом ободке на безымянном пальце. Улыбка замерла, стала натянутой, официальной. — Я слышала… ты женился. Поздравляю.

— Спасибо, — сказал я, и почувствовал странную, призрачную вину. Ведь после проведенной вместе ночи, мы так больше нормально и не поговорили. Меня выписали, а она так и осталась ухаживать за другими ранеными. — Как ты? Как работа?

— Я все-таки уехала оттуда! Теперь живу в Воронеже, а здесь… Учусь на врача, скоро стану хирургом, — она отвела взгляд, снова уткнувшись в газету. Потом подняла глаза — и в них я увидел какое-то унылое одиночество. — Ты выглядишь взволнованным.

— А, просто не выспался, — соврал я. — Работы много, а я один. Даже в праздники приходится суетиться.

Между нами повисло молчание. Громкое, неловкое, наполненное всем, что могло бы быть после того госпиталя, но не случилось. То был другой мир, другая жизнь — где не было ни Лены, ни этой давящей тяжести на душе.

Подъехал поезд. Резко стало шумно, в лицо ударили потоки воздуха.

— Максим, мне, наверное, пора, — наконец сказала Нина, складывая газету. Голос её дрогнул. — Счастливо, Максим. Будь… будь счастлив.

Она быстро повернулась и затерялась в толпе. Я быстро смотрел ей вслед, потом вздохнул и пошёл к эскалатору.

В «Секторе» царила гробовая тишина. Не слышно было даже привычного скрипа стульев, шелеста бумаг. Люди сидели за столами, уставившись в пустоту. Лица — серые, замкнутые. Все уже знали. Воздух был густым от немого вопроса: «Что теперь будет?»

Я прошёл к своему кабинету, но не успел снять пальто, как дверь резко открылась. На пороге стоял генерал-майор Хорев. Его лицо было словно высечено из гранита, но в глазах бушевал настоящий шторм — ярость, бессилие и холодная, беспощадная решимость.

— Громов, за мной.

Мы молча прошли в его кабинет. Он захлопнул дверь с такой силой, что задрожали стёкла в книжном шкафу. Не садясь, подошёл к большому телевизору «Рубин», на нем был видеопроигрыватель. Он включил его. На экране тихо заиграла знакомая до боли музыка из выпуска новостей. Сразу же появилась картинка.

— Это только запись, — бросил Хорев через плечо. Его спина была напряжена, как тетива. — Оригинал будет выпушен в эфир ровно в десять. Сейчас будем делать вид, что верим.

На экране появился диктор — немолодой, с идеально уложенной сединой и лицом, словно вылитым из воска. Его голос, поставленный, глубокий, звучал как погребальный колокол.

— Дорогие товарищи! Срочный выпуск! Сегодня утром, после тяжёлой, продолжительной и скрытой болезни, на пятьдесят седьмом году жизни скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, Михаил Сергеевич Горбачёв…

Я слушал, стиснув зубы до боли. Лгали красиво, складно. Про редкое заболевание, про многолетнюю борьбу, про то, что время было упущено и наша советская медицина оказалась бессильна… Каждое слово было отполировано, каждое предложение — словно гвоздь в крышу официальной версии!

Хорев выключил телевизор одним резким щелчком. В тишине, наступившей после голоса диктора, звенело в ушах.

— Болезнь, — как-то отстраненно прошипел генерал, не оборачиваясь. Он стоял спиной ко мне, уставившись в чёрный экран, и его плечи слегка подрагивали. — Нет, не было там никакой болезни. Я знаю, что его просто добили, Громов! Добили, как подранка, в закрытой палате! Достали и там. И теперь эти… эти пиджаки в ЦК заливают всем глаза этой сладкой патокой! Чтобы народ вздохнул, поплакал и пошёл дальше строить и копать картошку!

Ну да, его можно было понять. А еще можно было понять народ — за последние десять лет слишком много генеральных секретарей вдруг пополнили списки ушедших в мир иной. Людям не привыкать.

Он резко повернулся. Его глаза горели таким чистым, неприкрытым гневом, что мне стало почти физически жарко.

— Это наверняка были люди Калугина, Максим. Они почуяли, что Горбачёв начинает выдергивать ниточки, ведущие к ними. Что он становится не тем, кем его пытались сделать ЦРУ и конкуренты. Поняли, что все меняется и что скоро доберутся и до них. И они нанесли коварный удар первыми. А мы… мы должны были это предвидеть! Столько времени было упущено впустую.

В его голосе прозвучала не только ярость, но и горечь. Горечь старого солдата, который проиграл битву, даже не успев вступить в бой. И это его сильно пошатнуло.

— Товарищ генерал-майор… — начал я осторожно. — Разрешите мне…

— Молчи, — вдруг оборвал он. — Мы все уже обсудили раньше… И, знаешь… Те, кто это сделал, теперь будут заметать следы! А мы, если помнишь, на один из таких следов как раз и вышли…

Он махнул рукой, отпуская. Я кивнул и молча вышел.

Немного погулял по тихим коридорам. Затем вернулся в свой рабочий кабинет, вытащил служебную «вертушку». Набрал номер, от которого многое зависело. И оттуда же я мог узнать то, чего не знали другие!

— Алексей Владимирович? — произнес я, вздохнув. — Это Громов. Нам бы встретиться…

В трубке послышалось короткое, тяжёлое дыхание. Потом голос Черненко, на удивление спокойный, даже усталый:

— Я ждал твоего звонка. Через час. Столовая на Ленинском, у метро «Октябрьская». Приходи один.

— Буду, — сказал я и разорвал связь.

За окном медленно, неотвратимо падал снег. Он укрывал город, стирая следы, скрывая грязь. Мне нужно было знать, что они намерены делать дальше и чем закончилась история в госпитале…