Капитан (Часть 2) Назад в СССР. Книга 14

Глава 15 Рыбалка

Несколько дней пролетели незаметно.

А начались они не как заслуженный отпуск, а как долгое, медленное оттаивание от суровых будней того, кто влез в сложную мясорубку. Тело в доску военного человека, словно зажатое в тисках постоянной готовности, понемногу расслаблялось. Но в первую очередь отсыпалось.

Ведь как ни крути, а последние несколько недель прошли очень бурно, события чуть ли не накатывались одно на другое, толком не давая мне времени и сил перевести дух. Сначала переобучение в специальном центре ГРУ, потом сама командировка в Португалию, подготовка к операции «Эхо», жесткий провал и ликвидация моей группы. Затем моя собственная «операция» с ликвидацией Калугина и последующей гибелью полковника Якушева. Потом встреча с агентом, теплоход «Разин», операция «Мираж». Бой. Путь домой на подводной лодке.

Тревога перед встречей с супругой, постоянное волнение за нее и будущего ребенка. А так же присутствие угрозы со стороны тех, кого я так волновал по ту сторону океана.

Все это время я почти не отдыхал, мало спал. Приемы пищи — как получится, порой мог и сутки ничего не есть. Организм снова и снова работал на морально-волевых. По привычке.

Теперь все было иначе. Сначала я позволял себе проспать до семи утра, потом — до восьми. Мозг учился концентрироваться не на тактических схемах, не на анализе обстановки, а на простых задачах: помочь отцу Лены, Михаилу Михайловичу, подлатать крышу сарая, смастерить из старых досок и сетки-рабицы новый курятник. Вместе, из кирпича построить печную трубу и заштукатурить ее.

Я вдруг осознал, что работа руками оказалась чуть ли не лучшим лекарством. Возможно, это именно то, чего мне не хватало, когда я еще не был женат, но приезжал в отпуск в родной Батайск. Где ничего не делал.

Дерево пахло смолой и пылью, металл — маслом и ржавчиной. Запахи были честными, не таящими угрозы. Лось, прапорщик в отставке, две трети жизни провел в армии, а вынужденно ушел только после той истории в Пакистане. Тогда ему все стало ясно — хватит играть с судьбой, армия и без него как-нибудь справится.

Теперь он почти не работал. Отдыхал, посвящал себя домашним делам. Хозяйству. Военная пенсия, плюс какие-то накопления позволяли ему чувствовать себя нормально. Еще он всячески помогал соседям по станице — что-то построить, починить. Благодарности не заставляли себя ждать.

Михаил — крупный мужчина, с руками как лопаты и тихим, хриплым смехом, невольно стал моим проводником в этот иной для меня мир. Он не задавал вопросов, не лез с сочувствием. Просто показывал, как держать рубанок или бить по зубилу, чтобы не сорвать резьбу. Как чинить лопату, рубить дрова, обращаться с пчелами. Так уж получилось, что на окраине станицы у него была своя пасека. Небольшая, но добротная.

В общем, в его молчаливой мудрости было больше понимания, чем в десятках рапортов штатных психологов. Я к ним почти не ходил, сразу дал понять — толку не будет.

Михаил честно признался, что и сам не сразу к такой жизни привык. После афганского плена, он еще при каждом шорохе за ружье хватался и опасался, что у него психика может не выдержать. Что чего-нибудь натворит. А потом, постепенно отпустило. Как раз тогда и пришло понимание, что это новый образ жизни подействовал.

Моя Лена цвела и пахла. Утренние подташнивания отступили, щеки румянились от степного ветра и солнца. Она возилась в огороде, высаживая привезенную из города рассаду, и я часами мог наблюдать за ней из окна — за ее сосредоточенным лицом, за плавными, точными движениями. Она была моей опорой, той самой точкой, за которую я цеплялся, когда прошлое и образ жизни последних лет догонял и накрывал меня с головой.

Майские праздники стали проверкой на прочность для этой новой, хрупкой реальности.

Первого мая станица гудела, как растревоженный улей. У клуба висели растянутые стяги вроде «Мир! Труд! Май!» или «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Слава человеку труда!». Везде флаги. Из динамиков на небольшой площади лилась неуловимая, но до боли знакомая музыка.

Почти все жители дружно собирались на митинг.

Меня, к моей же неожиданности, как «героя-афганца», попросили встать в первом ряду. Отказываться не стал — Лось сказал что не стоит обижать. Во всей станице ветеранов-то было не так уж и много. Я стоял, чувствуя неловкость под взглядами соседей, слушая разгоряченные речи о мире, труде и майских победах.

А потом была «маевка» — огромный общий стол прямо на улице. Что-то вроде общественного пикника — ранее я такого не видел. Пока был пацаном, в Батайске таких моментов не было. Общие концерты, песни, пляски, празднования были. Но без пикников.

Чего тут только не было. Праздновали с размахом. Дымящиеся котлы с ухой, винегреты в эмалированных мисках, шашлык, маринованные помидоры, огурцы и капуста. Вареная картошка с маслом, сало. Пироги, пирожки и прочее и прочее. А вот пили мало, в основном домашнее вино. Говорили громко и просто — о посевах, о ценах, о детях.

Я почти все время молчал, но меня слушали, когда я все-таки выдавливал из себя пару фраз. Уважительно, без панибратства. Здесь, в этой достаточно небольшой станице, мои награды и мои шрамы значили что-то настоящее.

Я почти ничего надевать не стал — все, включая звезду Героя, я хранил дома, в отдельной коробке. Так, чтобы мать не нашла. Иначе была сразу задалась вопросом, а откуда все это взялось? Отсюда выводы простые — сын не рассказывает и половины того, чем занимается на службе. Сразу станет понятно, что то ранение в грудь, в прошлом году, всего лишь один эпизод из многих, что имели место быть. Все никак не мог эту коробку Самарину отдать.

Сейчас у меня на груди болталась только последняя награда, что дали после возвращения из Португалии.

Этот день надолго запомнился мне как раз потому, что я давно все это забыл. Отвык. А тут меня невольно заставили вспомнить, как оно может быть. Как должно быть. Как живут остальные.

А вот девятое мая было немного другим. Тут не было показного веселья.

С утра — тихий сбор у серого, слегка облупившегося и недавно покрашенного памятника. Пришли старики в пиджаках с полными колодками наград, женщины в темных платках, молодежь с неловко торчащими гвоздиками в руках. Говорили мало. Возложили цветы. Двое пожилых гармонистов, трясущимися руками, вытягивали первые аккорды «Враги сожгли родную хату», затем заиграли «Идет война народная», потом «День победы».

Над толпой плыл тихий, сбивающийся, но бесконечно трогательный и глубокий хор. У многих на глазах блестели слезы. Даже у меня в горле встал ком. Я смотрел на лица пожилых людей и думал, что моя война, мои потери — лишь слабое эхо той трагедии, что была много лет назад. И в этом не было ни следа унижения. Было только странное, горькое утешение — теперь, отчасти, я тоже был частью этого. Стойкость, единство, осознание.

Вечером того же дня у нас во дворе собрались друзья Михаила Михайловича — такие же «ветераны», служившие на разных должностях, в том числе и в сороковой армии. Они были другие, отличались от стариков-фронтовиков — более шумные, с дерзким блеском в глазах, с грубоватым, порой чрезмерно жестким юмором, которым прикрывали воспоминания и боль. Говорили о другом — о «вертушках» и «зеленке», о духах и «операциях». О том, как после нескольких лет топтания на месте, все-таки произошел решительный сдвиг и война окончилась победой Советского Союза.

Я молча слушал, но меня не тянуло в их разговор. При этом старался не отстраняться. Михаила я заранее попросил, чтобы меня никак в этих разговорах не упоминал. Вообще. Не хотелось мне. К чему лишнее внимание?

Под конец, когда было рассказано не менее десятка реальных историй, хмурый мужик с шрамом через всю щеку, вдруг сказал: «Главное, ребята, что мы свои, и мы дома»! Главное, что победили!

Я медленно, с пониманием кивнул. А он, словно увидев что-то в моем взгляде, кивнул в ответ. Поняли друг друга без лишних слов.

После, когда друзья разошлись по домам, а мы с Лосем последними остались сидеть у догорающего костра, он повернулся ко мне и внимательно осмотрев, тихо произнес:

— Ну что, Максим… Отпуск отпуском, а душа, я гляжу, у тебя все равно не на месте. Понимаю. Не по тебе эта тишина. Она тебя медленно лечит, но при этом еще и как струну натягивает. Поверь, все понимаю. Знаю о чем говорю. Надо струну эту ослабить, но не рубить с плеча.

Я тяжко вздохнул. Сам не знал, что ответить.

— Знаешь что, есть у меня к тебе дельное предложение. Махнем завтра на рыбалку? Ночную. На сома. В тихое место, где только вода, камыши и небо. Побудем вдвоем. Поговорим, если захочешь. При Ленке-то многое лучше не обсуждать, чтобы лишний раз не волновалась. Она хотя и стойкая, много чего пережила, пока я ее за собой по гарнизонам таскал, да и ты молодец… Ну, не о том речь. В общем, если разговор не завяжется, то просто так посидим. Что скажешь?

Лена, вдруг оказавшаяся неподалеку от нас — услышала. Она остановилась, посмотрела на меня, потом на отца. В ее глазах была не тревога, а понимание.

— Вот это правильно, пап! Только будьте там осторожнее, — спокойно, с нотками радости в голосе, сказала она. — И к завтраку вернитесь. Я вам оладьи испеку!

— Обещаем, командир! — хрипло рассмеялся Лось обернувшись к дочери. Я тоже улыбнулся ее словам.

Собирались на закате следующего дня. Снаряжение у Михаила Михайловича было воплощением простоты и надежности — четыре спиннинга с простыми инерционными катушками, чемоданчик с запасными крючками, грузилами и поплавками, несколько мотков лески потолще для донок, жестяная банка с накопанными во влажной низине выползками, армейский алюминиевый термос и завернутый в пергамент паек — ароматное сало, хлеб. Туда же, в сумку, встала полуторалитровая банка маринованых огурцов, аккуратно завернутая в газету. Туда же отправилась картошка, чтобы в углях запечь.

М-м-м, такая походная пища на рыбалке самое то. Вкуснее только свежесваренная, в казане, с зеленью ароматная рыбацкая уха. С запахом костра. Кто хоть раз пробовал — уже никогда не забудет.

Доехали до нужного места на его четыреста шестьдесят девятом «УАЗ-е». Ну а какая еще должна быть машина у отставного военного? Да еще и учитывая почти полное бездорожье в этих краях?

Путь неблизкий — километров сорок. Все по степным, разбитым весенней распутицей дорогам к старому затону.

Место естественно было глухое — река здесь когда-то промыла себе новое русло, а старица заросла камышом и кугой. Вода стоячая, черная, пахла прелыми водорослями и влажной землей.

По прибытии на место, развели небольшой костерок из сухого тальника — не для тепла, а скорее для света и компанейского треска. Разложили удочки. Спустилась достаточно светлая ночь — усыпанная яркими, крупными звездами, да и полнолуние было. Тишина вокруг была настолько плотной, что в ушах начинало звенеть. Часто ее разбавляли только естественные природные звуки — сверчки, ночные птицы, иногда всплески воды. А других рыбаков поблизости не было.

— Вот она, — прохрипел Лось, усаживаясь на прихваченную с собой табуретку. — Та самая тишина, которую в городе ни за какие деньги не купишь. В ней голова сама собой разбирает накопившиеся проблемы. Молчи, если хочешь. Я не болтливый.

Я лишь кивнул. Наверное, мне это и впрямь было необходимо.

Мы молчали, может, минут тридцать.

Я следил за едва заметным дрожанием кончика удочки, вкопанной в берег, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Не навсегда, нет. Но хотя бы на время. Мысли текли плавно, не о ликвидации Калугина, не об операциях в Атлантике, не о американцах, которые мной интересовались, а о том, какого цвета покрасить ту самую будущую детскую кроватку. О том, что Лена что-то говорила про полевые цветы, про то, что хорошо бы нарвать ей букет. Но не сейчас, позже. Сейчас цветов мало еще.

— Тяжело было? — спросил я вдруг, не уточняя. Вопрос висел в воздухе уже несколько дней.

Михаил Михайлович долго тянул дым от своей вечной самокрутки. — Отойти от всего, что там осталось?

Тот меня прекрасно понял.

— Первые полгода — да. Сны такие, что просыпаешься в холодном поту, а рука сама собой под подушку лезет. Злился на всех — на соседей, на прохожих, на эту вот тишину. Понимал, что так нельзя, а ничего поделать не мог. Казалось, все они живут неправильной, фальшивой жизнью. — он помолчал немного. — А потом сообразил. Не они фальшивые. Это я застрял там, в горах. Служба сделала из меня деревянную чурку. Я же как полено. Привык к одному и тому же. И чтобы выбраться, надо было не злиться, а учиться жить заново. Как ребенок.

Он выдержал паузу и продолжил.

— Вот эта земля, — он ткнул носком сапога в сырую почву, — Она не врет. Посеял — взошло. Починил — стоит. В ней есть правда. И еще семья. Они, как якоря, держат, не дают унести в тот ад обратно. После того, как я в плен попал… Знаешь, я никому не рассказывал, чего мне там довелось пережить. И тебе не буду. Скажу только, что такого никому не пожелаю. Но вернусь обратно к семье… У тебя, Максим, теперь есть семья. Держись за это. Это твоя новая высота, которую нужно удержать.

Я слушал его хриплый, негромкий голос и чувствовал, как слова, простые и тяжелые, как булыжники, ложатся в основание чего-то нового внутри меня. Скрытая тревога внутри меня словно бы начала растворяться.

Мы говорили долго. Время летело незаметно.

По всему получалось, что мне была нужна не сама рыбалка, а тишина. Умиротворение. Возможность выдохнуть. Разобраться в себе, услышать мудрые советы того, кто тоже прожил жизнь военного и смог оторваться от службы. Остаться человеком, который не терзает сам себя и близких.

Уже ближе к ночи накрыли стол, испекли в горячих углях картошку. Нарезали сало, хлеб. Откупорили огурцы.

Вкуснотища, просто невероятная. А Михаил Михайлович извлек откуда-то из своих запасов домашнюю наливку, на ягодах. Хоть я и не любил алкоголь, но это оказался не просто напиток, а вкусное и легкое лекарство. Которое еще и согревало. Я с таким аппетитом налетел на еду, что Лось даже усмехнулся.

— Что, старлей, смотрю, по душе тебе такая пища? Не армейская тушенка, да галеты, а? Понимаю, сам таким же был. Те же чувства испытывал!

Клевать начало уже ближе к утру, когда на небе на востоке появились первые признаки приближающегося рассвета. Сначала кончик моей удочки дрогнул раз, другой. Потом плавно, неотвратимо наклонился к воде, и леска начала уходить в темноту, срываясь с катушки с тихим шелестом.

— Есть контакт, — спокойно сказал Лось, приподнимаясь. — Не тащи. Дай ему немного «погулять».

Я вцепился в рукоять спиннинга. На том конце лески была не просто рыба. Это была невидимая сила, тяжелая и упрямая, скрытая от глаз. Я почувствовал, как во мне мгновенно проснулся живой азарт.

Добыча на том конце не металась, а просто тянула куда-то вниз, к корягам. К убежищу. Я практически отпустил леску, чувствуя, как натяжение передается по руке по всему телу. Потом начал подматывать, упираясь ногами в скользкую глину берега. Завязалась борьба — молчаливая, упорная. В ней не было места панике или ярости. Был только расчет, напряжение мышц и тихий азарт.

— Медленно, — слышал я голос Лося рядом. — Не форсируй. Он быстрее устанет.

Прошло минут десять. Сила на том конце постепенно начала сдавать, сопротивление ослабло. Я аккуратно подтянул рыбину к самому берегу. Адреналин играл в крови, сердце колотилось. На секунду я почувствовал себя не матерым воякой, а простым парнем, что приехал в деревню на каникулы и вырвался на природу.

Вода вздыбилась, и на поверхность, обливаясь серебристой пеной, вывернулся темный, скользкий гигант. Это был сом. Его широкий, усатый рот был открыт, маленькие глаза смотрели с тупым бесстрашием. Лось ловко, одним движением завел широкий подсачек и рывком выбросил добычу на берег.

— Вот это трофей! — его хриплый смех прозвучал громко в тишине наступающего утра. — Килограмм на семь будет. Ленке на уху раза три точно хватит.

Сом бил мощным уродливым хвостом по траве. А мы стояли над ним, запыхавшиеся, и ухмылялись друг другу, как два мальчишки, разделившие большую тайну. Потом выловили еще парочку карасей, большую плотву. На на донку попался сазан. Вполне себе неплохие результаты ночной рыбалки.

Ближе у утру попили чаю из термоса, закусили бутербродами с салом.

Сменили тему для разговора. Теперь болтали о простом — о том, как Лена в пять лет испугалась козы и упала с этого самого места в воду и он, тогда еще молодой Лось, выловил ее чуть ли не за косу. О том, куда лучше поставить баню, где брать дрова. Михаил случайно проговорился, что очень хочет внучку, что меня слегка удивило.

— А почему не пацана?

Прапорщик хитро ухмыльнулся и ответил:

— А потом и внука! Лучше двое, чем один!

Рассвет постепенно разгорался, окрашивая степь в персиковые и золотые тона. Было красиво и спокойно.

— Ну что, давай собираться обратно? — кряхтя, поднялся Михаил Михайлович. — А то наша командирша нам по шапке даст. Она может. Знаешь, я ведь ее в пятнадцать лет даже приемам рукопашного боя учил! А как она стреляет?

— Не сомневаюсь! — улыбнулся я.

Собрали снасти, оставшийся мусор. Погрузили в машину пойманного сома и остальную рыбу.

Усталость была приятной, мышечной. Хотелось спать.

Я уселся на пассажирское сиденье, прислонился головой к прохладному стеклу. Мотор затарахтел, и мы медленно поползли по разбитой колее обратно к станице. В салоне пахло тиной, бензином, сыростью и рыбой. Я почти дремал, глядя, как в розовом свете зари проплывают за окном бесконечные поля, кое-где уже тронутые первой зеленью всходов.

Дорога была пустынна. Наш «УАЗ» трясся на ухабах, гремя всем своим потрепанным телом. Фирменно скрипел тормозами, когда дорога не позволяла двигаться прежней скоростью.

Михаил Михайлович, насвистывая что-то бессвязное, вел машину неспешно, уверенно объезжая самые глубокие колеи. Мы подъехали к месту, где наша грунтовка выходила на более накатанную дорогу, ведущую прямо к станице. Нужно было сделать крутой разворот.

Лось сбавил скорость, включил первую передачу, начал выворачивать руль.

И в этот момент из-за поворота скрытого зарослями, со стороны станицы, на большой скорости вылетела белая, испачканная грязью «Нива». Она мчался, не сбавляя хода, прямо на нас.

— Ё-моё! — вырвалось у прапорщика.

Он резко рванул руль вправо, чтобы уйти с дороги. Наш «УАЗ» с грохотом съехал в неглубокий кювет, его подбросило на кочке. Я ударился плечом о дверь. «Нива» пронеслась мимо, задев наше зеркало заднего вида. Хрустнуло стекло, скрежетнул металл. Их машина, даже не притормозив, умчалась вперед, скрывшись за облаком пыли.

Наш «УАЗ», потеряв управление, еще метра три проскреб по кювету и с глухим ударом передним бампером въехал в старую, полузасыпанную бетонную тумбу — остаток какого-то давнего столба. Раздался лязг металла. Мотор захлебнулся и заглох. Воцарилась тишина, звонкая от адреналина и боли в плече.

— Цел? — первым выдохнул Михаил Михайлович. Его руки все еще мертвой хваткой сжимали руль.

— Цел, — я пошевелил плечом. Больно, но, кажется, ничего не сломано.

— Черт возьми… — Он потянулся к ключу, попытался завестись. Стартер проворачивал, но мотор лишь хрипел и не схватывал. — Что за придурок носится в такую рань? Даже не остановился, а⁈

Мы вылезли из машины. Утреннее солнце уже поднялось над степью, слепило глаза. Наш «УАЗ» стоял зарывшись правым передним колесом в мягкий грунт кювета. Бампер был слегка смят, из-под машины сочилась темная жидкость — масло или тосол. Ехать дальше теперь было весьма проблематично.

Я оглядел дорогу. «Нивы», не было, следов тоже. Только медленно оседающее в неподвижном воздухе облако пыли.

— Специально, — хрипло, без эмоций, произнес Михаил Михайлович. Он вытер пот со лба рукавом и смотрел туда, где исчезла машина. — Шел ровно. Не сигналил. Целился. Видел, что мы поворачиваем.

— Может, пьяный? — спросил я, но сам не верил.

— В семь утра? — Лось покачал головой. — Не похоже. И знал, где ждать. На этом повороте другой дороги нет. — Он посмотрел на меня, и в его глазах, обычно спокойных, я увидел холодную, знакомую мне тень. — Ты кому-нибудь говорил, куда едем?

— Никому, — ответил я. Ледяной комок начал сжиматься под ложечкой. — Мне и говорить-то тут не с кем!

— Ясно… — прапорщик бросил взгляд на наш покалеченный «УАЗ», потом на пустую дорогу. — Значит, следили. Ждали, когда поедем обратно.

Мы стояли посреди степи, в двадцати километрах от станицы, у разбитой машины. Тишина вокруг была уже не мирной. Она была натянутой, звенящей. Вдали, на фоне восходящего солнца, показалась точка. Она быстро росла, превращаясь в еще один «УАЗ», мчавшийся по дороге от станицы. Он ехал быстро, но без той лихой скорости, что была у «Нивы».

Машина подъехала к нам, резко затормозила, подняв новое облако пыли. Дверь открылась, и из-за руля вышел человек, силуэт которого был мне до боли знаком. Честно говоря, совершенно не ожидал его здесь увидеть.

Майор Кикоть.

Он не выглядел удивленным. Его взгляд скользнул по мне, по Лосю, по разбитой машине, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее усмешку.

— Ну, привет Громов, — произнес он четко, в своей особенной манере. Его голос был сухим, как у любого другого чекиста. — Ничего странного за последние несколько минут не было?