Капитан (Часть 2) Назад в СССР. Книга 14

Глава 19 Ярость

После моих слов Кикоть медленно вытер ладони о промасленную тряпку. Его взгляд, обычно холодный, колючий и отталкивающий, вдруг стал каким-то отстранённым. Задумчивым. Бывший чекист смотрел куда-то мимо меня, в бескрайнюю степь за станицей.

— Нет, Максим, — сказал он тихо, но с той самой чекистской, железной чёткостью. — Извини. Но не в этот раз.

Честно говоря, я совершенно не ожидал такого прямого отказа. После наших разговоров, после его осведомлённости и увлечённости этим делом, я был почти уверен, что он пойдет со мной туда, куда попрошу. Но, выходит, я ошибся.

Я замер, переваривая его ответ. Да уж неожиданно получилось. И нужно признать, неприятно.

— С меня хватит, — продолжил он, словно отвечая на мой немой вопрос. — Пакистан, Афганистан… Я ведь не солдат. Там, в той заднице, из которой ты вытащил мою шкуру, я оставил не только часть здоровья. Там я оставил и последнюю веру в то, что, отдав жизнь службе Родине, можно что-то изменить силами одного человека. Ну, серьезно, меня же просто смахнули в сторону, когда я копал под тебя… Помнишь, куда меня привели мои же принципы? Меня отправили в Афган, чтоб я не мешал. А в итоге самолёт, что меня перевозил был сбит. И с тех пор я числился пропавшим без вести. И никому был не нужен. Я преданный цепной пёс, от которого избавились.

Я не ответил, а Виктор Викторович, помедлив, добавил:

— Максим, одно дело — собирать информацию, копаться в архивах, следить и анализировать. Искать возможные дыры, подозрительные моменты. Это мозги. Но снова брать автомат, а тем более идти против таких же профессионалов, только с другой стороны. Против наёмников ЦРУ. Это уже не моя война и это вообще не война. Это хрен пойми что. Тут уже личный интерес, а это не имеет отношения к интересам государства. Вообще. Меня так научили, понимаешь? Это твои призраки, твои личные счёты. Но я не хочу лезть в это дальше, чем сейчас. В плане информации, я конечно же помогу, чем смогу. Но брать оружие в руки я не хочу. Извини.

Повисла напряженная пауза. Его взгляд на секунду смягчился, в нём мелькнуло что-то похожее на усталую благодарность. Вздохнув, он тщательно подбирая нужные слова, медленно добавил:

— Тем не менее, я у тебя в долгу. Я ведь не говорил тебе этого раньше… А сейчас скажу! Спасибо за то, что не бросил меня тогда в Пакистане, раненого вытащил из лагеря Смерти. Дал шанс вернуться к другой жизни, ощутить себя человеком, который вроде никому и не нужен, но при этом все-таки свободен. Не держи зла, хорошо?

Некоторое время я еще смотрел на него, на его уставшее лицо, на руки, которые чуть заметно дрожали — то ли от волнительного состояния, то ли от подавленных воспоминаний. И не осуждал. Каждый выживает как может. Это нормально. Каждый находит свой способ отгородиться от прежнего ада, в котором побывал.

Кикоть выбрал свой способ — отстранённость. Рациональный, холодный уход в сторону. Он уже достаточно оказал мне косвенной помощи. А больше от него требовать я не могу.

— Понятно, — глухо произнёс я. — Тогда прощай, Виктор. И удачи.

— И тебе, — он кивнул, уже поворачиваясь к своему УАЗ-у. — Максим, смотри… Не наломай дров. Помни, главное семья. Береги её. Я-то свою так и не создал, а теперь мне уже сорок один, а я и впрямь словно бездомный пес. Вроде будка есть, а радости в ней сидеть нет.

Последних слов я уже не расслышал. Мы разошлись, не пожав рук.

Виктор Викторович растворился за корпусом своей машины, а я побрёл назад, к дому Лося, чувствуя, как внутри застывает холодный, тяжёлый ком. Один из возможных вариантов, одна из опор — можно сказать, что рухнула. Теперь рассчитывать можно было только на себя. Или на отца Лены.

Вечером я снова дозвонился до Самарина.

— Дим, как там у вас дела? Было что-то подозрительное?

— Макс, не переживай! — в трубке звучала лёгкая усталость, но никакой тревоги. — Был у твоей мамы утром и часа в четыре. Вокруг — тишь да гладь. Был момент один неясный, проследил — вроде бы показалось. Сам понимаешь, от меня недолеченного сейчас толку не много — я не могу находиться у твоего дома постоянно, но то что я вижу, никак обстановку не усугубляет. Никаких посторонних машин, никаких подозрительных лиц. Если бы что-то было, я бы заметил. Либо уже заметили меня и понимают, что к чему… Визуально, всё спокойно. Держу на контроле.

Я облегчённо выдохнул. Этот фланг прикрыт, хоть и не на сто процентов. Значит, пока никто не пытается сунуться к матери. Это хорошо. Но как ни крути, а это «пока» висело в воздухе зловещей тенью. Я поблагодарил Диму, еще раз попросил быть настороже, и положил трубку.

Это все ерунда. Самарин здоровяк, его среди толпы хорошо видно — попробуй не заметь такого амбала!

Но он правильно сказал, в те моменты, когда наблюдения нет, коварный враг может выкинуть то, о чем меня предупредил. Ту фотографию с дверью батайской квартиры я смял и выкинул — мне от мысли о том, что матери что-то угрожает, даже дурно становилось. За Лену я не переживаю, она под моей защитой. Никто ее не тронет. Побоятся.

Однако тревога не отступала. Я понимал, что за отведённое время я попросту не успею ничего сделать для выполнения их задания касательно «Бастиона». И, честно говоря, делать не собирался. В этом не было никакого смысла. По крайней мере, для меня. А вот со стороны Вильмса, это был дерзкий вызов, нацеленный на то, чтобы вывести меня из колеи спокойствия и равновесия. Жестокая игра с навязанными правилами, но я все равно вел эту игру, стараясь не отсвечивать лишний раз на улице. За домом наблюдали — я еще дважды видел ту самую «Ниву». Я старался находиться в поле зрения Лены и Лося, не оставлять их одних.

И все же, Михаил Михайлович на второй день укатил на своем покалеченном «УАЗ-е» к какому-то знакомому автомеханику на другом конце района. Мол, как без машины-то жить? Вернулся он только к вечеру с частично отремонтированным транспортом — бампер выправили, подтекание устранили, но двигатель всё ещё работал с перебоями, с характерным чиханием.

— На неделю хватит, а там посмотрим, — хрипло резюмировал прапорщик, вылезая из кабины. — А пока, раз ездит, и то ладно.

Лена оставалась дома, погружённая в свои хлопоты. Она чувствовала моё напряжение, но тактично не лезла с расспросами, лишь иногда бросала на меня долгий, понимающий взгляд. Её спокойствие было мне одновременно опорой и укором. Я защищал этот хрупкий мир, важно ни в коем случае не допустить, чтобы для него появилась реальная угроза.

Следующие пару дней было тихо. Срок, обозначенный в послании, вышел.

На третий день, утром, я вышел во двор, чтобы подышать свежим, ещё прохладным воздухом. И увидел её. Точно такую же плоскую картонную коробку, аккуратно положенную на верхнюю перекладину калитки, что и в прошлый раз.

Сердце ёкнуло.

Опять. Наглее, циничнее — на этот раз, не где-то в станице у магазина, а прямо так, у дома.

Я осторожно, без лишних движений, пригляделся. Никого вокруг. Тишина. Птицы щебетали в саду, словно бы ничего не произошло и не было никакого напряжения в воздухе. Взяв метлу, я сбил коробку на землю, откинул крышку. Внутри, как и в прошлый раз, снова был конверт. Никаких самодельных взрывных устройств, ловушек. Никакого яда. Только бумага.

Развернул листок. На этот раз был русский машинописный текст, сухой и безэмоциональный. Видно было, что писали его либо под диктовку, либо по каким-то инструкциям.

«Товарищ Громов. Ваше бездействие говорит само за себя. Двое суток истекли. Материалов по проекту 'Бастион» мы не получили. Ваши намерения, если они и были, выглядят несерьёзными. Вы либо неспособны, либо неискренни с нами. Или же, вы передумали. И то, и другое и третье нас не устраивает.

Однако мы склонны дать вам ещё один, последний шанс. Возможно, первое задание было слишком амбициозным. Мы готовы к диалогу. Сегодня, в 10:00, на старом мельничном складе на северной окраине вашей станицы. Приходите один, оружие ни к чему. Наш представитель будет ждать вас для беседы. Только разговор. Никаких ловушек, никаких обманов. Это шанс всё исправить и доказать свою полезность. Не упустите его. Время истекает'.

Я мрачно усмехнулся. Всё было прозрачно, как стёклышко. Только разговор. Классика. Сначала дали невыпонимое задание, при этом прекрасно понимая, что сроки слишком сжатые. Наблюдали за мной. Естественно, ничего не получив, они сделали жест доброй воли — мол, последний шанс. Но у меня не было выбора. Игнорировать — значило дать им понять, что игра окончена по моей инициативе. Зато тогда уже их следующий шаг был вполне предсказуем — переход к прямым угрозам и действиям. Квартира в Батайске…

Я вернулся в дом. Лена стояла у печи, помешивая что-то в кастрюле.

— Максим, что-то случилось? — спросила она, мгновенно считывая моё состояние.

— Ничего серьёзного, солнце, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но мне нужно ненадолго отлучиться. По служебной необходимости.

Я подошёл к ней, взял за руки.

— Слушай, пока меня не будет, сходи к тёте Маше, к соседке. Побудь у неё, поболтайте. Хорошо? Отец ещё не вернулся?

— Нет, он сказал, что задержится, помогает Семёнычу на элеваторе с ремонтом, — ответила она, всматриваясь в моё лицо. В её глазах читалась некоторая тревога, но и доверие. — Ты скоро?

— Да, максимум часа два. Обещаю. Дома одна не оставайся, хорошо?

Она кивнула, без слов обняла меня, прижалась щекой к груди.

— Возвращайся скорее, — прошептала она. — И не торопись. Ты на УАЗ-е поедешь или пешком?

— Да, на машине. Ну, чтобы зря времени не терять, — выдохнул я, целуя её в макушку.

Я вышел из дома, сел в только недавно отремонтированный УАЗ Михаила Михайловича. Ключ был в замке зажигания. Двигатель завёлся не с первого раза, но тем не менее. Тронувшись с места, я вырулил на пустынную улицу и направился к северной окраине станицы. У меня при себе был пистолет «Макарова» — на всякий случай.

Старый мельничный склад представлял собой полуразрушенное кирпичное здание, которое по углам уже начинало обрастать молодой зеленью. Рядом — пустырь и редкий перелесок. Жители сюда не ходили, чего тут делать? Это идеальное место для незаметной встречи. Ну или засады. Впрочем, я не видел здесь посторонних. Только одна машина — уже хорошо мне знакомая. Нива.

Я припарковал УАЗ в пятидесяти метрах, за пригорком, и пешком двинулся к развалинам.

Он уже ждал на месте. Стоял у полуразрушенной кирпичной стены, курил. Это тот самый человек, что и ранее был за рулём «Нивы» — среднего роста, крепкого телосложения, в простой рабочей одежде, но с какой-то неуловимо чужой собранностью в позе. Славянское лицо, но взгляд бегающий, нервный. Увидев меня, он резко затушил сигарету.

— Громов, почему опаздываете? — спросил он по-русски, с лёгким, почти неуловимым акцентом.

— Я на часы не смотрю! — сдержанно, но жестко ответил я. — Не думал, что буду говорить с завербованным! А что, хозяева ваши не приехали? Испугались?

— Не ерничай, Громов. Это ни к чему. Мне поручено выяснить твои мотивы, — начал он, слова звучали как-то заученно. — Почему человек с твоей репутацией, можно сказать, герой, вдруг заговорил о сотрудничестве с иностранной разведкой? Причем, можно сказать с потенциальным врагом, против кого ранее вел собственную войну. Доверия к тебе сейчас нет, сам понимаешь. Но тем, кто меня прислал — ты очень, очень интересен. После всего, что ты натворил в Португалии, после той истории с генералом КГБ, с тобой еще хотят вести диалог. Ты должен объясниться.

Я сделал пару шагов ближе.

— А сам-то чего завербовался? — поинтересовался я. — Что тебя не устраивало, а?

— Это не важно.

— Ну, конечно… — покачал я головой. — Это же другое…

Кругом было тихо, слишком тихо. Ни птиц, ни звуков. Засада? Вряд ли это возможно. Да и ни к чему — чуйка не то, чтобы звенела, но все-таки она давала понять — что-то происходит. Что-то скрытное. И этот человек вёл себя слегка странно.

Он почти не смотрел мне в глаза, его взгляд постоянно скользил по моему лицу, потом куда-то за мою спину, к станице. Он нервно покусывал губу, пальцы непроизвольно постукивали по бедру. И главное — он слишком часто, почти через каждые двадцать секунд, бросал взгляд на свои часы. Не на то, что я скажу, а на время. Как будто ждал какого-то сигнала, или отсчитывал минуты до какого-то события.

Это было странно.

Мозг, заточенный на анализ видимых деталей в поведении противника, почти сразу забил тревогу. Это не была сосредоточенность на важном разговоре. Это была нервозность человека, который уверенно выполняет роль приманки. Отвлекающего манёвра. Черт возьми, он же тянет время. Причем, неумело.

Осколки мозаики сложились в ужасающую картину. Да они заранее и не ждали, что я сорвусь искать для них какие-либо материалы по «Бастиону». Это была часть плана, проверка на послушание, на готовность прыгнуть по их команде. Я не прыгнул. Значит, перешли к плану «Б». Ко мне пришли не для того, чтобы вербовать. Меня хитроумно выманили оттуда, где я должен быть. Отвели от дома под выдуманным и одновременно важным предлогом, на который я клюнул. Меня отвели от Лены, которая осталась дома одна. Без отца и без моей защиты!

— Ты! — яростно прошипел я, глядя на противника. — Стой и не двигайся!

Я оглянулся на свою машину.

Но вдруг «завербованный» выхватил пистолет и попытался направить на меня, но получилось как-то неумело — ствол едва не вылетел из его вспотевших рук.

— Громов, не дури! — воскликнул он. — Ей не навредят!

— Ты серьезно думаешь, что я вас не остановлю⁈ После такого, я вас на куски порву! — сухо усмехнулся я, а затем ловко качнулся, выхватил из кармана свой «Макаров» и совершил почти не прицельный выстрел.

Пуля попала ему в бедро, отчего тот взвыл от боли, потеряв равновесие и выронил пистолет. Я подскочил ближе, пнул противника ботинком в живот. Потом еще раз. Откинул оружие в сторону.

— Вот и все! — напряженно хмыкнул я. — Вместе с тобой до станицы сейчас прокатимся! Думаю, ты уже знаешь, зачем именно, а?

Ледяная волна мурашек прокатилась по спине. Всё стало на свои места: его нервные взгляды на часы, тревожные взгляды в сторону станицы. Он ждал, когда его напарники закончат работу. Тянул время. Ждал, когда они заберут её, чтобы перейти к следующему этапу.

— Ты не представляешь, во что ввязался! — морщась от боли, процедил завербованный. — Громов! Тебя же в порошок сотрут! Там такие люди…

Я не дал ему договорить.

— А я любопытный! Значит, они уже у моего дома? — резко, сквозь зубы, бросил я. — Уже все сделали, да?

Его глаза на мгновение округлились от неподдельного удивления и страха. Маска спала. Однако, отвечать он не стал. Только истерично засмеялся.

Я бросился к своей машине, грубо толкая пленника, хромающего и спотыкающегося, противника впереди. Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди, не от бега, а от нарастающей, всепоглощающей ярости и ужаса. Недооценил. Проклятие, как же я мог так недооценить их! Мать они тронуть не решились — слишком далеко, слишком проблемно. А вот похитить беременную жену в глухой станиц е…

Я буквально впихнул в кабину пленного, а затем и сам влетел в кабину, с силой повернул ключ в замке зажигания. Двигатель, будто чувствуя мою нервозность, завёлся с первого раза. Я вырулил на дорогу и нажал на газ до упора. Двигатель заревел, машина затряслась, набирая скорость. Пыльный шлейф поднялся за нами.

Дорога до дома промелькнула в адском тумане из обрывков мыслей и леденящего страха. Я представлял самое худшее. Молился, чтобы Лена послушалась и ушла к соседке. Умолял судьбу, чтобы я ошибся.

Но она не пошла.

Я влетел во двор, не выключая двигателя. Дверь в дом была распахнута настежь. Та самая дверь, у которой она стояла, провожая меня.

— Лена! — истошно закричал я, выскакивая из машины.

В доме царил чуть ли не хаос. Стол перевёрнут, стулья повалены. На полу — разбитая тарелка, рассыпанная крупа. Следы борьбы. Недолгой, отчаянной. На полу, у печки, валялся её платок, книга, которую она читала за завтраком.

Ни криков, ни звуков в ответ. Только гулкая, зловещая тишина и запах чужого присутствия — терпкий, чужой одеколон. Запах пота.

Я метнулся по комнатам, заглядывая в каждый угол. Пусто. Её нигде не было. Только в спальне, на полу у кровати, я увидел белый прямоугольник конверта, положенный на самое видное место.

Руки дрожали, когда я разрывал бумагу. Внутри — белый листок, и на нём — всего несколько строк, нацарапанных от руки печатными русскими буквами, неровно, словно в спешке:

«Громов, если хочешь получить её обратно живой, будешь делать то, что мы скажем! Без глупостей! Теперь игра идёт по нашим правилам. Завтра в девять утра, будь у телефонного аппарата на переговорном пункте. Все поймешь!».

Конверт выпал у меня из пальцев. В ушах зазвенело, в висках застучал тяжёлый, яростный пульс. Ярость, чёрная, всепоглощающая, поднялась из самой глубины, сжимая горло, наполняя мышцы свинцовой тяжестью и нечеловеческой силой.

Они посмели тронуть её… Применить силу…

Ну, Вильямс, тварь! Я же теперь не успокоюсь, пока не найду тебя и не отправлю туда же, куда ранее отправил младшего брата! Сукин сын, это его рук дело! Больше не кому устраивать такие похищения…

Они думали, что взяли верх? Что, захватив её, поставили меня на колени? Они думали, что теперь я буду послушной пешкой, которая будет ждать их звонка, выполнять их приказы.

Глубокий, хриплый вдох наполнил лёгкие. От ярости у меня в глазах потемнело.

Они ошиблись. Страшной, смертельной глупостью.

Они развязали не войну нервов и шантажа. Они развязали войну на уничтожение. Ту самую войну, в которой у меня не было правил, не было запретов, не было жалости. Ту войну, где я был не пешкой, а молотом.

Я посмотрел на открытую дверь, на пустой дом. Тишина вокруг больше не была зловещей. Она была звенящей. Звенящей от одного, чёткого, выжженного в сознании решения!

Я не поеду на переговорный пункт завтра в девять. Я не буду ждать их инструкций. У меня есть их человек.

И он мне всё расскажет.

Охота началась. Снова. Но на этот раз у меня не было никаких ограничений. Никаких правил. Только ярость человека, у которого забрали самое святое!

Возможно, они ещё не успели покинуть станицу…