Капкан

Глава 8

— Месяц спустя —

Как больной лишён здоровья, а заключенный — свободы, так и я лишена чего-то. От меня, словно, оторвали важный кусок и спрятали подальше от глаз, сердца, души. Это чувство преследует меня уже на протяжении нескольких недель, и я не могу от него избавиться. Как и не могу избавиться от странных снов, что снятся изо дня в день. Я вижу одни и те же незнакомые лица, которые в следствии превращаются в пепел и расстилаются у моих ног. Просыпаюсь, но продолжаю слышать звон их смеха, превращающийся в ужасающие крики. Порой, я прихожу в себя только через несколько часов, продолжая верить, что все увиденное является реальностью. И лишь Роланду сейчас удаётся отгонять все тревожные мысли и бессонные ночи, заполняя меня с собой. Только с ним мне сейчас хорошо, как бы сложно не было.

Мы больше не встречаемся на территории друг друга, чему я безгранично рада. Я четко осознаю, кто мы друг для друга и для чего нужны, но чем больше и лучше узнаю этого человека, тем глубже начинаю им проникаться. А я не хочу, чтобы наши отношения случайно переросли в нечто большее, и болезненно сказались на мне — чтобы умопомрачительный секс вдруг превратился во что-то личное и сердечное. Не хочу портить прекрасное. Ведь очевидно, что это не тот случай, где может сработать сюжет из дивных сказок: «и жили они долго и счастливо». Нет, у нас есть срок годности, и я не хочу отравиться, когда он истечёт.

— Поедешь со мной в Лондон, — уткнувшись в документы, заявляет Роланд, пока я сижу в углу его кабинета и внимательно наблюдаю за ним.

— По работе?

— Да. Та же схема, что и в Вашингтоне.

— А после? Может, устроим мини отпуск? — игриво улыбаюсь, в надежде, что согласится, ведь это город моей мечты.

— Всё будет зависеть от твоей работы, — поднимает взгляд на меня. — И от поведения тоже.

— А какого поведения ты от меня ждёшь? — уверенно встаю с места и медленной походкой от бедра подхожу к нему.

— Грязного и достойного, — кладёт руку на оголенную ногу и двигается вверх, притягивая к себе. — Главное, не забудь какое с кем.

— А что если совместить два в одном? — потянувшись к нему, шепчу в губы.

— Можешь, но исключительно со мной, — хищно улыбнувшись, начинает возвращать дистанцию между нами.

Как же мне нравятся наши встречи наедине. Особенно те, когда мы оба начинаем сходить с ума друг по другу, хотим заполучить, но не можем, потому что в любую минуту может войти кто-то, и нам надо будет казаться безразличными друг к другу. Нет, даже не безразличными — ненавистными. Это тайное, безудержное желание, которое приходится скрывать от третьих лиц, придаёт отношениям особый шарм и кружит голову, заставляя меня витать в невесомости.

Слышим дверной щелчок и реагируем мгновенно, отстранившись друг от друга настолько, насколько это было возможно за доли секунд. В кабинет кто-то врывается, я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на незваного гостя, и застываю. При виде меня, лицо знакомого мне парня ещё сильнее искажается от злости, и он открыто извергает всю свою ненависть в нашу сторону.

— Манерам не учили? — крайне спокойно интересуется Роланд.

— Интересуется тот, кто стал подбирать за мной шлю… — Майкл не успевает задать свой колкий вопрос.

— Нет, — резко и грубо перебивает его мужчина. — Интересуется тот, кто может твой язык пустить через задний проход, если ты не начнёшь следить за речью.

Если бы не ответ Роланда, я б наверняка влепила Майклу пощечину. Не потому, что его слова задевают, а для того, чтоб окстить обиженного парнишку, который, мало того, однажды не сумел защитить меня, но и пытается сейчас оскорбить.

А что касается Роланда. Плевать, что он говорил, говорит и будет говорить, главное, что не даст другому сказать обо мне дурного.

— У кое-кого яйца выросли, — обращаюсь к Роланду, — Позволь ему насладиться моментом, — не удостоив Майкла ни взгляда, ни ответа, усмехаюсь, а после прощаюсь с мужчиной и выхожу из кабинета, заранее решив, подслушать их последующий разговор.

Интересно, что нашло на Майкла, раз он осмелился без стука войти к Роланду в кабинет.

— Ещё раз услышу, что оскорбляешь моих людей, не разгребешь проблем, — холодно предупреждает Ханукаев.

— С каких пор она стала в числе твоих людей? Какого черта вообще ты ввязал её в это дерьмо?

— Отчитываться — это ваша семейная традиция. Здесь я спрашиваю — ты отвечаешь.

— Я ухожу. Дальше отец хочет решать все вопросы напрямую с твоим.

— Вы можете хотеть, что угодно, но это значит, что так оно и будет. Позицию отца вы знаете, и он её не поменяет.

— Мне плевать. Я в этом всем больше не хочу вариться!

— И ты решил, что мне не плевать на твои "хочу/не хочу"? Гамид решил вести переговоры — так пусть ведёт. Только проходить они будут со мной!

Понимаю, что ничего интересного из их разговора я не извлеку. Лишь в очередной раз отмечаю для себя, что в будущем хочу встретить мужчину с стержнем, как у Роланда. Именно за плечами такого мужчины я буду чувствовать себя спокойно.

Выхожу из бара. Сегодня вечером родители собирают всех близких у себя в гостях, поэтому я направляюсь в ближайший торговый центр, чтобы купить подарки для Эмми.

— Медея, — радостный крик сестры заставляет улыбнуться. — Это все мне? — заглядывает в пакет за пакетом.

— Кому же ещё? — улыбаюсь и чувствую прилив жизни в груди, наблюдая за тем, как она разглядывает каждую вещь.

— Не стоило тратить столько денег, — пусто добавляет мама со стороны.

Игнорирую её слова, не желая спорить, и присаживаюсь на диван к папе, который радуется за младшую дочь. Эмми предлагает все померить и показать нам, и мы поддерживаем её идею.

Как только мы остаёмся втроём, мама обращается к отцу:

— Ты ведь хотел поговорить с дочерью, — её слова привлекают мое внимание, и я выжидающе смотрю на них.

— Да. Оставь нас двоих, — обращается к ней.

Мама послушно выходит из гостиной, закрыв за собой дверь.

— Я вчера звонил Дугаеву, хотел отправить часть долга, — начинает разговор, конец которого я уже знаю. — А тот сообщил мне, что мы больше ничего ему не должны.

— Это же хорошо, — стараюсь изобразить удивление и радость, будто узнаю эту информацию только сейчас.

— Но, тебе ли не знать, что мы должны были ему ещё около миллиона, — продолжает подозрительно всматриваться в мои глаза.

— Возможно, ты неправильно вел счёт, — наивно пожимаю плечами.

Вероятно, этот ход мог бы сработать с мамой, но папа всегда видел меня насквозь.

— Ты считаешь себя умнее отца? — натягивает уставшую улыбку и смотрит на меня прощённым взглядом, будто знает все от "А" до "Я".

— Намекаешь, что это я закрыла долг?

— А разве не так? — интересуется слишком уверенно.

Но Дугаев не мог ему сообщить об этом. У нас был заключён договор, и слову этого человека я верила. Значит, это были лишь догадки отца.

— Я бы с радостью, но увы. Моя обязанность ведь ипотека, — стараюсь казаться более убедительной.

— В твои обязанности вообще не входят семейные кредиты и долги. Сколько раз мне тебе об этом ещё сказать, чтобы ты поняла?

— Мы ведь уже говорили об этом. Зачем возвращаться к старой теме?

— Затем, что ты стала зарабатывать слишком много. Клянусь, впервые хочу, что у тебя просто появился богатый мужчина, и ты не ввязалась во что-то ужасное!

— Третьего варианта не дано? Например, что я честно зарабатываю деньги? Сама! — уточняю, выговаривая каждую букву более чётко

— Я прожил слишком много, чтобы поверить в это!

— Тебе придётся в это поверить, потому что это и есть правда. Я не закрывала дугаевский долг. Либо это сделал кто-то другой, либо ты и в самом деле запутался в подсчётах.

— Мы боялись, что ты вырастишь именно такой. Медея, посмотри на нас с мамой, посмотри на свою сестру. Мы счастливы вне зависимости от нашего финансового состояния. Мы есть друг у друга, мы живы и здоровы — это и есть счастье для нас. И я хочу, чтобы это ты и осознала. Поняла, что состояние в доме не изменится, если ты вдруг войдёшь в этот дом без кучи пакетов с подарками и без ипотечных выплат, — говорит отчаянно. — Но я знаю, что все мои слова сейчас проходят мимо твоих ушей. Они кажутся тебе глупыми и смешными. И ты давно для себя решила озолотить нас. Я ценю твою преданность семье и такое рвение сделать нас счастливыми. Но какой ценой? Уверена, что вынесешь счёт за богатство? И кто сказал тебе, что мы несчастны и нуждаемся в этом?

— Всем необходим достаток и жизнь без нужд. Я хочу, чтобы вы с мамой ушли на пенсию в положенный срок, а не работали до конца своих дней, чтобы прокормить семью.

— С такими дочерьми, я знаю, что нас с Марией ждёт достойная старость. Но не заставляйте нас стареть раньше времени.

— Разве, мы сейчас что-то делаем не так?

— Думаешь, если мы молчим, то ничего не знаем? — вновь улыбается он, проникая взглядом слишком глубоко в меня.

Наш разговор прерывает Эмми, которая врывается в гостиную под шумную музыку и сообщает всем об открытие недели моды, где главной моделью будет она сама. И я ей так благодарна за это. Слишком сильный гнёт исходил из уст отца. Разговоры с ним всегда оставляют особый отпечаток на мне.

Все эмоции смешиваются, давят на виски. Я злюсь на родителей. Злюсь, что они, вместо радости и хорошего настроения, погружаются в глубокие раздумья и начинают переживать ещё сильнее. Да, их подозрения обоснованы, но это мои проблемы и мои заботы. Я не хочу, чтобы они копались в моей жизни, в моей душе в поисках правды. Я создаю для них другую реальность и рассчитываю, что в ней они и будут жить.

Вскоре, дом заполняется гостями, и мы садимся за готовый праздничный стол. Начинаются традиционные разговоры между собой и обсуждения последних новостей в округе. Я пропускаю все мимо ушей и лишь изредка стараюсь создать видимость своей заинтересованности, проявляя уважение к семье. Но услышав знакомые имена, моя сосредоточенность становится стопроцентной.

— Да и слава Богу, что Роланд отказался от этого брака, — произносит Иветта, сестра папы. — Боюсь представить, на что способен этот человек, раз так безжалостно обошёлся с родной матерью.

Мысль, что Роланд мог жениться, забавляет. Я слишком хорошо узнала его за это время, чтоб поверить в то, что он способен создать семью.

Все гости начинают обсуждать Ханукаевых и осуждать семью девушки, которые готовы были отдать дочь в руки Роланда. А у меня дыхание перекрывает. От каждого их слова у меня немеют конечности, становится невыносимо душно. Желание оставаться за рамками дозволенного отходит на второй план. Начинает распирать от любопытства, что же сделал Роланд, раз люди так нелестно о нем отзываются. Решаю уйти в комнату и позвать с собой Эмми. Разговор с ней принесёт больше удовольствия и информации, нежели пустые сплетни.

— Тетя сегодня не успокоится, видимо, — закатывает глаза сестра и забирается поудобнее на кровать.

— Очевидно, Роланд приходится ей не по душе, — усмехаюсь, присаживаясь рядом.

— Он редко кому приходится по душе. Но, все же, это не наше дело.

— А что произошло с его мамой? Как он с ней поступил? — мой неудержимый интерес затмевает голос разума, запрещающего вновь лезть на территорию мужчины.

— Ой, жуткая и неприятная история, — её лицо искажается, подтверждая сказанные слова. — Недавно услышала её, но до сих пор не знаю, как реагировать.

— Расскажи, — подбираюсь поближе к ней.

— У них есть ещё младшая сестра Лайла. Так вот, когда ей было десять, а Роланду восемнадцать, они вернулись откуда-то раньше срока и застали мать в постели с другим мужчиной. Он был то ли компаньоном дядь Рената, то ли другом.

Ошарашено смотрю на нее. И хоть эта информация и приводит в шок, но теперь поведение Роланда становится прозрачней воды, и многое встаёт на свои места. Не сумев подобрать приличных слов возмущение, просто прошу Эмми продолжать.

— Говорят, Роланд избил мужика, а мать вышвырнул полуголой на улицу. Уволил всех работников, кто знал об интрижке матери и молчал, а всем остальным запретил впускать её в дом. Такой скандал был. Дядь Ренат, узнав об измене, слёг в больницу. Осман поддержал брата и отрёкся от мамы. Тяжелее всех перенесла произошедшее Лайла. Она потеряла дар речи — в прямом смысле этого слова. Прошло уже больше десяти лет, а она до сих пор ни слова не произнесла. Однажды, ради неё, дядь Ренат готов был вернуть в дом жену, но Роланд был против. Лайла встала на сторону брата и дала всем понять, что против его решений не пойдёт, — нахмурив брови, Эмми слегка задумывается. — Как думаешь, она так поступила от большой любви или страха?

Не сразу даю ответ, пытаясь переварить всё ею сказанное, и разобраться в своих эмоциях, которые волнами бьют по стенам души.

— Разве возможно такое, чтоб ребёнок не хотел видеть родную маму? — интересуется следом.

— Мы никогда не были в той ситуации, в которой были Роланд и Лайла, и не видели то, что видели они, поэтому невозможно рассуждать на тему того, что может быть, а чего нет.

— Чтобы не было, она их мама. И думаю Лайла скучает по ней, но боится гнева брата.

— Ты можешь об этом лишь гадать, дорогая.

Спорить и доказывать обратное людям, которые убеждены, что Роланд — зло, бессмысленно, поэтому даже не пытаюсь переубедить сестру. Для себя я сделала определенные выводы и этого хватит.

— Нужно ведь уметь прощать, — с грустью произносит Эмми.

— Нужно кому? И кто умеет искренне это делать? — всегда начинаю свирепеть, когда слышу подобные изречения.

Искренне считаю святыми тех, кто умеет по-настоящему прощать. Тех, кто не держит обид, не желает зла и не радуется неудачам обидевшего. Тех, кто умеет отпускать человека и вспоминать его добрым словом. Я таких людей ещё не встречала и не питаю надежд, что когда-нибудь встречу или стану одной из них.

— Нужно для самого человека. Может, Роланд такой грубый и глубоко несчастный человек, потому что до сих пор держит обиду на маму, — задумывается. — И ты…

— Что я? — с удивлением смотрю на неё.

— Нет, ничего, — вдруг начинает виновато качать головой.

— Продолжай, Эмми. Ты меня тоже считаешь грубым и глубоко несчастным человеком, потому что я не умею прощать предателей?

— Только несчастной, — исключает из меня грубость. — И не только предателей, но и себя.

В комнату заходит тетя, прервав разговор, заходящий слишком глубоко. Она зовёт нас в зал, сообщив, что принесла с собой альбомы с их детскими фотографиями. Радуюсь данной новости, ведь все наши альбомы затерялись при переезде, когда мне было около девяти лет. Я никогда не видела своих детских фотографий и, кстати, фотографий родителей, бабушек и дедушек тоже не видела.

Мы входим в гостиную, где на полу уже были разложены с десяток альбомов. Я присоединяюсь к просмотру одного из них и внимательно изучаю каждого знакомого/незнакомого родственника.

— А кто это? Так похожа на Эмми, — интересуюсь у Светы, которая сидит рядом.

— Это бабушка Елена, — улыбаясь и не задумываясь над ответом, произносит она.

— Ваша с папой мама? — в недоумении поднимаю взгляд на папу, который подбирается на месте.

— А ты других бабушек знаешь? — весело продолжает Иветта.

Снова смотрю на фотографию, где изображена бабушка, на которую, по словам родителей, я была похожа.

— А здесь они с Лизой, — показывает на фотографию, где изображена моя бабушка с маминой стороны. — Подружки, — смеётся, — Ещё не догадывались, что их дети однажды поженятся.

— Иветта, — голос папы отрывает ее от рассказа, и она поднимает взгляд на него, пока я продолжаю пристально разглядывать фотографии бабушек, в поисках общих черт лица.

Ни в одной из бабушек не вижу никакого сходства с собой. От этого возникает один вопрос — почему все это время меня старались убедить в обратном?

— Видимо, вы тоже давно не видели своих мам, — саркастично обращаюсь к родителям, протягивая им фотографию. — Видите схожесть там, где ее в помине нет.

Чувствую, как градус в комнате поднимается, а состояние родителей ухудшается.

Очень давно, в классе девятом, я обратила внимание, что совсем не похожа ни на родителей, ни на теть, ни на дядь. Ну совсем другая. Тогда родители сказали, что я точная копия папиной мамы, но, к сожалению, все фотографии потерялись при переезде, и у них нет возможности показать мне, чьей копией я являюсь. Я поверила и отбросила мысль, что меня могли удочерить, хотя думала об этом долгое время. Сейчас, спустя одиннадцать лет, эта мысль вернулась, и мне стало не по себе.

— Мне пора, — откладываю альбом и встаю с места.

— Ты куда? — следом вскакивает мама.

— Ещё нужно много дел сделать, выеду пораньше, чтоб в пробки не попасть, — натягиваю улыбку, не желая своими подозрениями портить настроения другим.

Прощаюсь со всеми и выхожу в коридор, мама идёт со мной, чтобы провести.

— Никаких ведь дел нет? — спрашивает напрямую.

— Мам, давай договоримся, вы не задаёте вопросы мне — я не задаю их вам.

Понимаю, что пару фотографий ничего не доказывают, понимаю, что возможно накручиваю себя, но что-то внутри гложет. Будто ураган прошёлся в беспорядке мыслей. Не дав ответить, прощаюсь с ней и выхожу из квартиры.

Не желая оставаться один на один с собственными мыслями, пару ночей подряд провожу в клубе у Демида, где могу спокойно потанцевать и бездумно проводить время. Надеюсь, что этот своеобразный отдых пойдёт на пользу, и я отброшу все подозрения в сторону — не стану копаться в прошлом, не найду лжи, способной перевернуть сознание. Надеюсь, что заведу новые знакомства с интересными мужчинами, и они сумеют остудить огонь в груди, что горит историей Роланда. Каждый раз, наступая с ним на одни и те же грабли, обещаю в дальнейшем быть осторожней, но потом вновь самовольно ступаю на них. Складывается ощущение, что ничто не способно разочаровать меня в нем. Мне, более чем, понятен каждый его поступок, и я восхищаюсь им. Восхищаюсь силой духа и хладным разумом. Да и что может быть прекрасней мужчины с тяжелым и болезненным прошлым?

Вечер проходит отлично. Никто не лезет в душу и не пытается узнать больше, чем я позволяю узнать. А танцы, алкоголь и новые знакомства делают своё дело и затмевают разум, растворяя меня в дымке тумана. Вальяжно сидя на диване, закуриваю очередную сигарету — сбилась, какую по счету. Все кажется прежним. Таким, каким было до встречи с Роландом и братством — бездумным и, по-своему, легким. А сейчас, сейчас все стало другим, и я чувствую, что сама стала другой. Что-то внутри вновь переломилось, но теперь я не знаю, куда себя девать.

Сквозь легкий дым, замечаю стоящего неподалёку Роланда, тяжёлый взгляд которого сжирает меня без остатка. Внутри все сжимается. Слышу стук собственного сердца, будь оно проклято. Он жестом показывает, чтобы я вышла, а после разворачивается и уходит. Посмотрев на маленький остаток сигареты между пальцев, вспоминаю наш разговор в машине, касаемо моего курения, тушу его и закуриваю новую, чтобы разозлить его. Давно я не испытывала острых ощущений.

Выхожу из клуба и не успеваю среагировать, как со стороны меня хватает Роланд и ведёт на парковку, сжимая, что есть сил мою руку. Хочу сказать, что больно, но пытаюсь убедить и его, и себя, что сильнее.

Мы проходим на парковку, и только там он отпускает меня, отшвырнув к двери своей машины.

— Что я тебе говорил насчёт этого? — глазами указывает на сигарету, за которую я ухватилась мертвой хваткой.

— Ты ведь знаешь, что мне плевать. Я буду продолжать делать то, что делала, — отвечаю уверенно, наслаждаясь его злостью.

Сжимая челюсть, подходит вплотную и впивается одной рукой мне в шею, притягивая мое лицо к себе, а второй отбирает сигарету. Смотрит в глаза, пронзая кинжалами, а я не могу оторваться, в ожидании его слов и действий. Учащается дыхание, пока он с мучительной медленностью тянется к уху, заставляя все тело неметь в его руках.

— Ну, а ты знаешь, что я всегда держу слово, — шепчет на ухо.

Его шёпот, вне зависимости от слов, всегда вызывает мурашки по телу и кружит голову. Но сейчас, я не успеваю насладиться дурманом. Все тело окутывается болью, как только Роланд резким движением тушит сигарету меж моих грудей. С уст вырывается стон от адской боли, и я с ужасом смотрю ему в глаза.

— В следующий раз потушу на языке, — уже не скрывая отвращение, цедит сквозь зубы и, отойдя от меня, выкидывает потушенный окурок в сторону.

Чувствую, как глаза наполняются слезами, и в бешенстве бросаюсь на него. Никто и никогда не позволял себе так вести со мной. Но он позволяет. А я позволяю ему. И это сводит меня с ума.

— Ты больной придурок! — кричу, еле сдерживая слезы.

— Я предупреждал, — отвечает сухим тоном, поймав руку, которой я пыталась дать пощечину.

Меня распирает от злости, смотрю на него, стиснув зубы, и хочу искромсать. Пытаюсь вырваться из его цепи, но он лишь усиливает хватку, вновь прижимая к машине.

— И это будет происходит до тех пор, пока ты не научишься слушать меня! — цедит, продолжая смотреть с отвращением. — Если ты привыкла к парням, что подбирают мусор с дороги и довольствуются им, то со мной тебя ждёт разочарование.

— То есть, по-твоему, я мусор? — усмехаюсь, стараясь скрыть то, что его слова неприятно прожигают в груди.

— По-моему? — ухмыляется он. — Нет, милая, по-твоему.

— Я себе цену знаю! — вскинув подбородок, смотрю прямо в глаза. — И если…

— Получается, — перебивает меня, схватив за лицо. — Твой уровень — это бесхребетные богатые мальчишки, сигареты, алкоголь и клубы? И ты говоришь, что мусором тебя считаю я?

— Это не определяет меня ни как человека, ни как женщину!

— Нет, именно это тебя и определяет! Ты позиционируешь себя, как сильный человек, однако, когда тебя выбросили, ты так и осталась лежать на дороге. И сейчас убеждаешь себя, что знаешь себе цену, только исходя из того, что по этой дороге ездят исключительно дорогие автомобили.

— Тебе не плевать, Роланд? — и вроде хочется влепить ему пару пощёчин, но я нахожу смысл в его словах и сдаюсь в этом споре. — Не легче ли перестать общаться? Зачем тратить столько сил на мусор?

— Я разговариваю сейчас с тобой ни как с женщиной, с которой сплю, а как с членом братства.

Вспоминаю историю с Крис, которую он не бросил, даже когда от неё отвернулся Демид, а следом и сегодняшнюю историю о его матери. Все эмоции, заглушенные этим вечером, вновь вырываются наружу. Вся боль, смятение и злость сплетаются в один ком и начинают душить. Отчаянно тянусь к его губам и впиваюсь в них поцелуем, в надежде, что он, как и всегда, развеет все чувства по ветру.

Не замечаю, как на мне рвётся шелковая блузка, и как я оказываюсь на заднем сидении его автомобиля. Все происходит за мгновение, и ураган эмоций захлестывает с головой.

Роланд не даёт мне вернуться в клуб и соглашается подбросить меня до дома. По дороге, он протягивает мне запечатанный конверт, сообщив, что он от детектива.

Страх пронизывает с головой. Страх увидеть отца с другой стороны и разочароваться в нем. Решаю не открывать конверт перед Роландом, ведь я не знаю, что меня ждёт и не знаю, как отреагирую на это. Боюсь стать открытой книгой для этого человека.

— Боишься того, что внутри? — не сводя глаз с дороги, интересуется Роланд.

— Нет, — отвечаю максимально твёрдо, сжимая в руках конверт. — Как думаешь, нужно ли знать всю правду или, порой, лучше быть в неведении?

— В неведении быть легче, — переводит на меня свой взгляд и, словно, проникает вглубь, — Но как лучше для тебя, знаешь только ты.

Задумываюсь. Я потеряла веру в любовь, как только узнала горькую правду, и сейчас счастлива этому. Но точно ли я готова потерять веру в семью и потерять отца? Подарит ли мне это когда-нибудь чувство облегчения и счастья?

— А ты бы? — обращаюсь к нему, продолжая надламывать наши границы, — Хотел бы не знать чего-то?

— Мы плавно переходим на разговор обо мне? — усмехается. — Нет, я не люблю жить в иллюзиях.

Улыбаюсь, поджав губы, и перевожу взгляд на конверт.

— Открой, и дело с концами, — продолжает уверенно Роланд.

Не знаю как, но руки сами начинаются тянутся к краю бумаги и рвать её. Решаю не сопротивляться самой себе и своему любопытству и морально готовлюсь к самому худшему.

Достаю стопку фотографий. Начинаю пересматривать каждую из них. Работа, дом, мама, Эмми, я — в них можно было найти каждую из нас. Детектив следил за ним круглые сутки. И единственным отклонением от обычной рутинной жизни — это незнакомый мужчина в коляске для инвалидов и женщина рядом с ним. Предположив, что она та самая, начинаю нервно пролистывать снимок за снимком, в поисках подтверждения. Но убеждаюсь лишь в том, что папа приезжает не к ней, а к этому незнакомцу в небольшой дом загородом. Мужчины играют в шахматы, общаются, смеются и часто гуляют по лесу. Ничего необычного я не нахожу в этом, но не понимаю, почему это скрывается от мамы, от нас.

— Судя по всему, все хорошо? — интересуется Ханукаев, как только снимки заканчиваются.

— Да, наверное, — перевожу на него взгляд. — Надо будет поговорить с детективом. Возможно, что-то не вошло в кадр.

Вдруг неожиданно на дорогу выскакивает человек. Я вскрикиваю от неожиданности, а Роланд жмёт по тормозам. Снимки слетают с рук на пол, и я с ужасом смотрю в испуганные глаза парня, который онемел посередине дороги. Роланд открывает окно и начинает приводить его в чувства, вдалбливая что нужно быть полнейшим кретином, чтобы перебегать дорогу в пять полос в неположенном месте.

Выдохнув, что все обошлось, начинаю собирать фотографии и не сразу замечаю, что пару снимков у себя с полу поднял Роланд.

— Ты знаешь этого мужчину? — интересуется у меня.

Перевожу на него взгляд, чтобы понять, о ком речь. И когда вижу в его руках снимок папы с неизвестным, начинаю любопытно всматриваться в хмурое лицо Роланда.

— Нет. А ты? — понимаю, что если бы не узнал, не спросил бы.

— Да, но это не может быть он!

— Почему?

Впервые вижу Роланда таким. Он кажется потерянным и непонимающим, что происходит. Начинает перебирать другие фотографии, разглядывая мужчину, а после поднимает взгляд на меня и отвечает в смятении:

— Потому что он мертв.