Капкан

Эпилог

POV Роланд

— Сколько ещё ехать? — интересуюсь у водителя.

— Десять минут, сэр.

Удовлетворенный его ответом, открываю ноутбук, чтобы отправить последние необходимые данные Сергею Аркадьевичу. Завтрашний день поставит точку в деле Эрнеста, и я, наконец, смогу сделать то, что давно хотел сделать.

— Ты на самом деле позволил ей улететь? — написала мне записку Лайла, когда самолёт с Медеей и Арианой совершил посадку в Люксембурге, и я вернулся домой.

— Да, — смотрел на неё с равнодушием, но внутри горел от желания сорваться с места и полететь вслед за ними.

— Я хотела бы, чтобы они жили с нами, — написала следом и посмотрела на меня расстроено.

Хотел я сказать, что тоже многого хочу, в том числе и этого, но не сказал. Больше я не отвечал на её вопросы и уж тем более, на вопросы других домочадцев, сидящих с нами за столом. Игнорировал и вскоре ушёл. Мыслями я был не дома и даже не в этой стране. Все они были заняты двумя людьми.

Когда Медея сообщила мне об Ариане, я не испытывал ничего кроме ярости. Готов был придушить тварь. Не только за то, что врала и пошла на предательство, но и за то, что родила чужому мужику. Только мысль о том, что она спала с кем-то, вызывала во мне больше злости, чем всё остальное. Да, я должен был понимать, что она не сидела четыре года у окна и не ждала меня. Но я не понимал. Готов был загрызть её. И она права, вместо того, чтобы раз и навсегда убить и закопать её, вместе со всей бурей эмоций, что она во мне вызывала, я лишь раздевал её и упивался ядом.

С ней всегда так было — сначала ты злишься и ненавидишь её за поступки, идущие наперекор твоим словам, а потом сходишь с ума от сумасшедшего желания обладать ею. Сегодня ты сжигаешь её грубыми словами, завтра — она поджигает твой рассудок. И это бесконечный порочный круг. Я хотел выбраться из него. Снова принадлежать себе. И когда казалось, что мне удалось, меня оглушили правдой. Получалось, всю сознательную жизнь я любил только одну женщину. И пока моё сознание принадлежало ей, она принадлежала другим. И это возвращало меня к исходной точке — желанию убить.

И я подумать не мог, что со мной станет, когда увижу Ариану. Был уверен, что как только они воссоединяться, я отправлю их первым же рейсом обратно в Люксембург, лишь бы не видеть больше лиц обеих. Настолько успел за считанные часы обрастись презрением и отвращением к Медее, что позволил нарушить данное себе обещание — забрать её, когда всё закончится. Я был уверен, что теперь точно смогу выбраться из капкана. И думал так до тех пор, пока не увидел девочку. Когда я взял её на руки, а потом услышал настолько глубоко личное: «Роли», понял, что приму её, будь она хоть дочерью заклятого врага.

Я не знал, как объяснить свои чувства рядом с этим ребёнком. Дети никогда не вызывали у меня эмоций, только равнодушие. Но с ней было иначе. Впрочем, я решил, что дело в моих чувствах к её матери. Но чем больше времени проводил и наблюдал за ней, тем больше убеждался — дело не в Медее, а в самой девочке. Я хотел, чтобы она была моей. Стал надеяться, что Медея не решилась бы никогда родить кому-то, кроме меня. И в какой-то момент настолько погрузился в свои мысли, что перестал чувствовать реальность. И уже не понимал, мои подозрения основываются на фактах и чутье или же на слепом желании.

Вечером того же дня, в комнату вошла Эльвира. Я сидел за рабочим столом и пытался работать.

— Наверное, нам стоит поговорить, — начала она.

— Я слушаю, — не сводил глаз с документов, хоть и ни черта не мог на них сосредоточиться.

— Говорила сейчас с Лайлой. Она хочет возобновить лечение.

Я поднял на неё глаза. Хотел убедиться, что этими словами она не пытается привлечь моё внимание. Лайла вот уже на протяжении десяти лет отказывается принимать любую психологическую помощь для того, чтобы заговорить снова.

— Говорит, что когда ночью оставалась с Арианой, — остановилась, подозрительно посмотрела на меня, — Кстати, интересно, где была её мама в это время?

— Не отвлекайся.

— Как скажешь, дорогой внук, — она ехидно улыбнулась и, наконец, продолжила, — Когда девочка ночью проснулась и плакала, не понимая, где мама, Лайла пыталась заговорить, объяснить ей всё и успокоить, но кроме странных звуков ей ничего не удалось выговорить. Она была расстроена. Говорит, что больше не хочет нуждаться в Розе, когда нужно говорить с чужими людьми, тем более, с ребёнком, — Эльвира снова остановилась и внимательно следила за моей реакцией. — Она уверена, что ты вернёшь эту девицу с дочерью обратно.

— Девицу? — посмотрел на неё недовольно. — Я, кажется, уже говорил тебе, как стоит говорить о ней. Но ты упорно игнорируешь все мои просьбы.

— Это всё, что тебя беспокоит? Я говорю, что твоя сестра хочет лечиться.

— Я услышал тебя и обязательно, как только ты освободишь комнату, свяжусь с доктором.

Я был счастлив слышать эту новость, и первым же делом, как только она уйдёт, планировал пойти и поговорить с сестрой. Но показывать свои эмоции перед другими я был не намерен.

— И долго ты планировал скрывать от нас, что у тебя есть ребёнок? — спросила уже у двери.

— Эльвира, если это мой ребёнок, то я узнаю это вместе с вами.

— Так она говорит, что ты не отец этой девчушки, которая точная копия тебя?

— Да, — ответил устало.

То, что она снова подняла этот разговор, действовало на нервы. Да, её короткое замечание перед Медеей заставило меня улыбнуться, ведь уже тогда я был убеждён, что Ариана моя дочь, и чтобы подтвердить свои убеждения, отправил наши с ней образцы в лабораторию, для выявления отцовства. Но, когда увидел, как это действует на них, а Эльвира продолжала стоять на своём, я понял, что грань дозволенного этой женщиной была пройдена.

— Какая наглость. Без ведома отца решать судьбу ребёнка.

— У меня много работы, — дал ей понять, что не хочу говорить с ней на эту тему.

— Как скажешь, Роланд, — недовольно фыркнула, поняв мой намёк. — И ещё, Лайла согласилась на встречу с матерью. Спасибо, что подействовал на неё, — договорив, она покинула комнату.

Никто так и не понял, что свои решения, касаемо Стеллы, Лайла всегда принимала сама. И единственное, почему она согласилась на встречу, так это её доброе сердце, которое сжалилось над умирающей женщиной.

Что же касалось слов Эльвира по поводу наглости Медеи, в решении оставить меня без право голоса, то я был полностью согласен с ней. И пока ждал результаты анализов, считал, что снесу с плеч Медеи её тупую голову. Четыре, мать его, года, она вынашивала и воспитывала моего ребёнка, скрывая её от меня. Решила и предопределила жизнь дочери за нас двоих. А потом безответственно подвергла её опасности, продолжая скрывать от меня истинные мотивы своего возвращения.

И когда через три дня пришли результаты, я вскрыл конверт и увидел подтверждение всем своим догадкам, то в ярости снёс весь кабинет, представляя, что всё вокруг — это лживая Медея. Я не контролировал свои эмоции и мысли, просто готов был орать и уничтожать.

И если бы не вошедший ко мне Демид, думаю, я бы и заорал и уничтожил что-нибудь, помимо никчемной комнаты.

Когда он спросил, в чем дело, я вручил ему лист, где говорилось, что с вероятностью девяносто девять и девять процентов я — отец Арианы.

— И? Ты так радуешься? — он не был удивлен, выглядел скорее так, будто для него это давно не новость.

И это послужило новой вспышке агрессии. Я сказал так много, оскорбил и его и его подругу столько раз, что сейчас, попытавшись воскресить всё в памяти, сбился со счёту, и так и не уловил сути ни в одной своей фразе. Всё было построено на бессвязном потоке отборной брани и желании дать в нос Демиду и проломить голову Медее.

— Я тебе расскажу кое-что, — начал друг, когда я успокоился. — Ты знаешь, как я хотел ребёнка, водил Крис по всем врачам, оплачивал самые дорогие лечения, чтобы привести её организм в порядок. И когда она забеременела, был на седьмом небе от счастья. И всё это время, я не обращал внимание на главное, хочет ли этого Крис или делает это только для того, чтобы я был счастлив? Однажды, она была уже на восьмом месяце, и я случайно услышал её разговор с подругой. Она делилась с ней, что не хочет ребёнка, боится за него. Я был в ужасе от услышанного, готов был броситься к ней и прибить её за эти слова, но взял себя в руки. Она долго плакала, говорила, о том, что ребёнок не заслуживает мать наркоманку и отца вора и бандита. Боялась, что наши профессии однажды сыграют плохую шутку с сыном. Говорила, что хочет для него другой жизни, не той, которую ведём мы. И я её понял. Это нам с тобой легко принимать такую жизнь. Нам повезло, мы родились и выросли в этой среде, смотрим сейчас на себя и довольны результатом. Но Медея… на глазах у бедной девчонки убили её семью. Дважды. И в одной из смертей она винит тебя. Поэтому, нет ничего удивительного в том, что она провалилась с ребёнком сквозь землю. Думаю, под землей она чувствует себя в безопасности.

Его слова дошли до моего разума и остудили пыл.

— Имеет значение только то, что, несмотря на всё то, что произошло между вами перед её отлётом, она оставила ребёнка. Родила и воспитала твою дочь, пожертвовав собой. Ты только представь, какого ей на протяжении всех лет желать убежать от тебя, но при этом каждый день смотреть в глаза ребёнка и видеть тебя.

Я был благодарен Демиду за этот вытрезвительный разговор. Возможно, я пришёл бы к этим заключениям, как только остыл. Но это было бы после того, как я сказал бы и сделал Медее то, что причинило бы ей боль. Физическую и моральную. И я рад, что этого не случилось.

— Сэр, мы на месте, — голос мужчины приводит в чувства.

Дожидаюсь, когда завершится отправка всех файлов на почту генерал-полковнику, после очищаю все данные с ноутбука и, закрыв, возвращаю его обратно в дорожную сумку. Выходя из автомобиля, даю указания водителю, чтобы ждал меня здесь, а сам направляюсь к дверям маленького пригородного дома.

Не знаю, чем я заслужил благосклонность Эрнеста, но мужчина с радостью дал мне адрес их дома, заодно сообщил, когда его дочь с внучкой будут одни дома.

Я воспользовался этой информацией. И прежде, чем рискнуть всем, ради восстановления справедливости, я хочу увидеть свою дочь и женщину, которую всем сердцем ненавижу и хочу.

Нажимаю на звонок, и через минуту дверь открывается и передо мной появляется Медея. Я не видел её всего семь дней, но успел соскучиться так, что готов был впиться в неё прямо на пороге.

Она потеряна, я наслаждаюсь этим. Люблю наблюдать за её секундной уязвимостью, которую она быстро берёт в руки и делается редкостной стервой. Это возбуждает.

— Что ты тут делаешь? — скрещивает руки на груди.

Именно об этом я и говорю — сначала беззащитный котенок, а через секунду тигр, желающий проглотить тебя целиком.

— Приехал к Эрнесту, — ступаю за порог.

— Его нет дома, — отвечает уже мне в спину.

Я прохожу по коридору к звуку телевизора, доносящегося из ближайшей комнаты. Вхожу в неё и, увидев малышку, не могу сдержать улыбки. Она видит меня, вскакивает с места и с радостным визгом бежит ко мне, раскрыв объятия. Хватаю её на лету, обнимаю крепко, вдыхая аромат её волос в себя. Прижимаю к себе так близко, как только это возможно. Еле сдерживаюсь от желания поцеловать её.

— Мама сказала, что ты больше к нам не приедешь. Я была так расстроена.

— Твоя мама очень много говорит, — бросаю взгляд на вошедшую.

— Я дам тебе адрес папы, езжай туда. Домой он вернётся поздно, — говорит, облокотившись об дверной косяк.

— Я никуда не тороплюсь, — не могу оторвать от неё глаз.

Не испытываю ни агрессии, ни обид. Только жажду и желание. Ей кажется, что она в моей власти, я же думаю, что всё наоборот.

— Зачем ты здесь, Роланд? — голос содрогается.

Наблюдаю за ней еще с полминуты. Смотрю, как она борется сама с собой, со своими мыслями и желаниями. Стерва любит меня, и вместо того, чтобы сдаться, подойти, признаться во всём, продолжает стоять на своём.

Решаю больше не томить её. Держа одной рукой Ариану, которая что-то радостно рассказывает мне, второй я достаю из внутреннего кармана куртки результаты анализа и протягиваю ей. Наблюдаю, как она принимает их, раскрывает бумагу и читает, постепенно меняясь в лице.

Боится поднять глаза на меня, руки дрожат. Она прекрасно знает меня, поэтому, уверена, что я устрою ей скандал. И, если бы не Демид, я бы ей его организовал. Но теперь, взяв себя в руки и собрав все мысли воедино, я понимаю, что хочу только одного — дать ей понять, что без них не вернусь обратно.

— Не стоило этого делать, — вырывается из её губ, но глаза её по прежнему опущены на документ.

Ариана предлагает показать мне комнату и куда они поселили дракона, я принимаю её предложение, решив, что Медее нужно прийти в себя. Мы поднимаемся на второй этаж, входим в их общую с мамой комнату, и девочка, оказавшись на полу, принимается мне всё показывать и рассказывать. Я стараюсь её слушать, но отвлекаюсь на аромат, витающий в воздухе. Этот женский запах всегда сводит меня с ума.

Мой взгляд падает на туалетный стол с разными флаконами, и среди них я замечаю свой парфюм. Улыбаюсь, поняв, куда делась пропажа, и это только сильнее влечёт меня к Медее. Её одержимость мной заставляет меня становиться ещё более одержимым ею.

С трудом я обращаю всё своё внимание на детские игры. Опыта как такового у меня нет, поэтому я следую всем инструкциям Арианы, и по её довольно счастливой улыбке, делаю выводы, что выходит у меня недурно.

Минут через пятнадцать мы возвращаемся вниз, так как мне пора уезжать. Ариана расстраивается, но я обещаю ей скоро вернуться. Говорю ей подождать маму в гостиной, и мы с Медеей выходим в коридор.

Она подходит к двери, открывает её, наивно полагая, что я спокойно уйду, оставив разговор открытым. Подыгрываю ей и направляюсь к выходу. Но как только ровняюсь с ней, захлопываю дверь обратно, хватаю её за шею и притягиваю к себе. С трудом перевожу дыхание. То ли в доме слишком жарко, то ли внутри меня.

— Ты лишила меня ребёнка.

— А ты меня жизни и сестры.

Мне хочется наорать на неё. Объяснить с*ке, что смерть Эмми — роковая случайность, и будь у меня возможность, я бы поймал эту пулю вместо неё. Но говорить о том, что я мог и хотел бы сделать — глупо и несерьёзно.

— Роланд, прошу тебя, уходи, — её глаза наполняются слезами.

Мне тяжело видеть, когда она на гране слома. С ней редко это случалось раньше, но сейчас я всё чаще замечал, как она ходит по тонкому льду. И в такие минуты, мне кажется, что я хожу по нему вместе с ней.

— Нет, — забиваю её в угол, тянусь к её губам, хочу поцеловать, попытаться без слов передать то, что вслух произнести не могу.

Но знаю, что не поймёт, поэтому продолжаю говорить:

— Ты моя семья.

— Я?

— И Ариана тоже. Но я хочу объяснить, что значишь для меня ты.

— То есть, не будь у нас ребёнка, ты бы всё равно считал меня своей семьёй и стоял бы здесь?

— Ты думаешь иначе?

Она кивает в ответ.

Когда дело касается меня, она становится полной дурой.

— Роланд, я люблю тебя, — она трясется, вижу, с каким трудом ей даются эти слова.

А во мне от этих слов всё взрывается. Я не думал, что они могут так подействовать на меня, ведь и без них знал это наверняка. Возможно, я ошибался, и есть слова, которые ценнее поступков.

— Правда, очень тебя люблю. Это разбивает мне сердце ежедневно, — из глаз начинают течь слёзы, и все мышцы моего тела напрягаются при виде них. — Я думала, что люблю дочь сильнее тебя, а оказалось, это чувство бывает настолько разным, что его даже не сравнить. Получается, даже её безопасность не смогла убедить моё сердце забыть тебя. Но я хочу поступать по разуму. Как ты меня и учил, думать головой и не быть мусором. Изо всех сил стараюсь. Хочу для дочери жизнь, не похожую на мою. А с тобой, что она увидит?

— Что ты хочешь от меня услышать? Что я всё брошу и стану мирным гражданином? Даже если захочу, уже не получится. Расслаблюсь, и меня съедят, как съели твоего отца.

— Я хочу, чтобы ты просто ушёл из нашей жизни, — перебивает. Говорит то, что совсем не вяжется с её желаниями.

— Хорошо, — отпускаю её.

Моё согласие действует на неё ещё сильнее, и слёзы начинают литься градом.

— Завтра мы с Эрнестом едем на встречу с теми людьми. Всё закончится там. Ты можешь попросить отца пристрелить меня после завершения, или сделать это сама. И тогда я уйду из твоей жизни.

— Ты с ума сошёл? — вытирает слёзы и пытается успокоиться.

— Я говорю серьёзно, — подхожу к двери и открываю её. — Это твой единственный выход избавиться от меня.

Хочу уйти, но мучаюсь желанием сказать вслух то, что чувствую. А она пусть решает. Я искренне доверяю ей свою жизнь. И если она решит оборвать её, значит, так тому и быть.

— И да, — разворачиваюсь к ней, когда уже нахожусь на крыльце. — Я люблю тебя, Медея.

POV Медея

Я так и не поняла, как сумела преодолеть себя и вернуться в Люксембург. Семь дней я не находила себе места, прокручивая в голове каждую минуту проведенную Роландом с Арианой. Слушала, как она говорит о нём, вспоминает что-то, что прошло мимо моего внимания, и это изводило ещё сильнее, ведь сердцем я понимала — Роланд стал бы для неё прекрасным отцом. Но разум твердил об обратном, напоминая, что мне пришлось пережить из-за такого образа жизни, который ведёт он. И я сходила с ума.

Когда он появился на пороге моего дома, когда протянул документ, подтверждающий его отцовство, в голове проносилось сотни мыслей. Но главной была одна — раз он сделал этот тест, значит, хотел, чтобы Ариана была его дочерью. И внутри всё начинало таять. Но даже тогда, была уверена, что устою перед любым словом и решением Роланда. Я предполагала, что дальше последует насилие/кража Арианы/шантаж и сотни других поступков, на которые он был способен. Но то, что он предоставит последнее слово мне и признается в любви — это казалось нереальным, из области фантастики.

Он не дал мне времени отреагировать на сказанное, развернулся и ушёл. А я стояла, смотря ему вслед, и когда пришла в себя, поспешила закрыть дверь. Но внутри меня она распахнулась настежь.

Я вернулась к дочери, которая увлеченно досматривала мультфильм, села рядом с ней, обняла её и оставшийся день провела в вакууме своих мыслей. Не хотела ни говорить, ни есть, ни видеть кого-либо. Мне было необходимо одиночество. И мой ребёнок, как никто другой, умеет чувствовать меня, поэтому, она весь день спокойно смотрела один мультфильм за другим, рассматривала книжки, играла в игрушки, находясь в поле моего зрения, но не беспокоя меня. Мне было необходимо разобрать бардак в своей голове, расставить всё по местам.

Предложение Роланда пристрелить и избавиться от него было абсурдным. Лишить его жизни, значит лишить жизни меня. Возможно, предложи он мне сделать это раньше, я бы, охваченная обидой, с радостью согласилась. Но сейчас, я способна признаться себе, что он — часть меня, часть моей семьи. И его смерть разбила бы мне сердце так же, как и смерть мамы, брата и сестры.

«Я люблю тебя, Медея» — я так и осталась витать где-то между этими словами, блуждая среди букв и эмоций, вложенных в каждое из них. Ещё никогда эти слова не звучали так прекрасно. И я впервые слышала от мужчины такую осознанность и ответственность за своё признание.

Наверное, я слаба и слишком зависима, раз эти слова сумели предопределить всё дальнейшее моё существование.

На следующее день, я уже сидела в небольшом доме на окраине Москвы с Роландом и Эрнестом напротив трёх мужчин, ответственных за жизнь многих семей, в том числе и нашей. Они недоуменно смотрели на отца, что-то говорили, не веря своим глазам. Я же осталась в роли женщины Роланда. Папа не захотел раскрывать всех карт, и мы с ним согласились.

Сначала, от нахлынувших воспоминаний, мне хотелось зарыдать и забиться в истерике. Потом наброситься на этих гнусных людей в приступе ярости, задушить, разрезать и сжечь. Но я держала себя в руках, надев на себя маску безразличия и холодного расчета.

Как только шок сошёл с их лиц, из уст одного полились грязные слова в адрес отца. Уверена, это происходило от страха, ведь появление Эрнеста значило одно — возмездие близко. Но мне всё равно хотелось вцепиться ногтями в его мерзкие глаза со скользким взглядом, выколоть их. Но Роланд успокоил меня, аккуратно прикоснувшись к руке и напомнив, зачем мы здесь.

Я знала, что в доме находятся и наши и их люди. Мы понимали, что они будут гореть желанием пристрелить нас, поэтому, решением генерала было одеть под одежду каждого бронежилеты.

Дождавшись, когда все выскажутся, Роланд спокойно, не церемонясь и не меряясь с ними силой слова, достаёт ноутбук, включает его и предлагает им внимательно наблюдать за всем, что сейчас будет происходить на экране.

Я предвкушала этого момента, как только Ханукаев рассказал план. Предвкушала увидеть лица этих тварей, когда они будут наблюдать за тем, как рушится всё то, ради чего они жили и убивали все эти долгие годы. Четыре года Роланд копал под всех, находя и теряя своих людей среди них. И когда стал уверен, что всё самое ценное для них в его руках, позвонил знакомому генерал-полковнику Сергею Аркадьевичу и предложил помощь в поимке глав синдиката. Это предложение не могло не заинтересовать, и они заключили сделку. Сейчас, по команде, спецназ начнёт облаву всех их подпольных точек, домов, архивов. А они, будут наблюдать за всем через экран ноутбука и осознавать всю беспомощность своего положения.

Сначала они не верят своим глазам, начинают звонить своим людям. Когда понимают, что всё реально, встают на дыбы. Психуют. Выходят из себя. Бьются в агонии.

А я начинаю улыбаться. Нет, это всё не вернёт мою семью, но возвращает веру в закон жизни, веру в человека, который находятся по правую руку от меня.

Их люди достают оружие. Начинают держать под прицелом наших людей, наши — их. Но я продолжаю быть спокойной, так как вижу спокойствие в лицах своих мужчин.

— Ты ведь понимаешь, что среди твоих людей есть крысы? — обращается Роланд к мужчине посередине. — И должен понимать, что я не привёл бы сюда женщину, не будь уверен, что пистолеты твоих людей пустышки.

Роланд встает с места, говорить вставать и мне. Я слушаюсь, но не отвожу взгляд от Эрнеста, который на мгновение замер, смотря в глаза мужчины посередине. Я вижу в них презрение, горечь, боль. Мне кажется, что папа вот-вот и сорвётся, убьёт их. Но сжав руку в кулак, лишь произносит:

— Всё то, что губит, однажды будет погублено, — заявив с досадой, разворачивается и едет к выходу.

— Ты наивен, Эрнест, — кричит ему вслед мужчина.

— Ребята, будьте благородней, — обращается к своим людям Роланд, — Предложите им револьвер, возможно, они захотят прострелить себе головы.

И хоть видео трансляция должна длиться долго, на этих словах, мы покидаем помещение. Через минуту в дом войдёт спецназ, и чтобы не решили сделать те люди, исход ясен, как сегодняшний день.

— Думаешь, их ждёт тюрьма или смерть? — спрашиваю у Роланда, когда мы направляемся к автомобилю.

— У них одна дорога.

«В ад» — добавляю про себя и, взяв его за руку, кладу голову ему на плечо, зная, что крепче этого плеча рядом со мной не будет. Он та стена, та защита, тот дом, в котором я могу дышать спокойно. Оказывается, чтобы выбраться из бездны, нужно не только сияние солнца, но и крепкая рука, готовая вытащить тебя оттуда. Я знаю, я уверена, я чувствую — эта рука всегда будет Роланда.

Приняв это, я вдруг приняла и всё то, что казалось не моим, чужим, далёким. Я приняла свою прежнюю жизнь, прежнюю себя. Воскресила в себе Ариану и Медею, загубленную гнусной любовью недостойного мужчины. Приняла себя настоящую. Приняла жизнь такой, какая она есть, не пытаясь ей больше противостоять.

Улыбаюсь, наслаждаясь этим мгновением и предвкушая предстоящего. Мгновения, когда Ариана увидит перед собой Роланда. Сегодня утром, перед отлётом, я сообщила ей на ухо, что вечером к ней приедет её папа. Сонная, она повернулась ко мне лицом, распахнув широко глаза, а после кротко улыбнувшись. Она излучала счастье, но, потянувшись ко мне и обвив шею руками, взволнованно сказала только одно: «Надеюсь, это будет Роли».

И это будет он.

Удалось ли мне выбраться из капкана порока и отчаяния? — Да.

И теперь я попала в новый капкан — капкан любви. Но из него я выбираться не стану.

Конец.