Капкан

Глава 7

Лучи солнца проникают в комнату сквозь приоткрытые шторы, касаются детских волос и заставляют улыбнуться. Я лежу рядом с дочерью, слежу за её сладким утренним пробуждением и понимаю, что за эти дни успела забыть, как счастье умеет течь по венам. Она тянется ближе ко мне, зарывается в объятия, и я целую её в макушку, поглаживая локоны.

За годы материнства ни раз успеешь устать, впасть в истерику; захочешь собрать чемодан и улететь на другой конец планеты, чтобы побыть наедине с собой. Но вот ты не видишь своего ребёнка несколько суток и уже сходишь с ума. Понимаешь, что теперь этот человек — неотъемлемая часть тебя. Твои легкие, твоё сердце, без которых невозможно прожить и дня.

— Мамочка, я такая голодная, — артистично зевает и гладит свой живот, намекая, что завтракать хочет в постели.

Тереза успела за вечер разбаловать её, принося нам в комнату подносы с обедом и ужином, в промежутках угощая сладостями. Но я рада такому стечению обстоятельств. После концерта, который устроила Зара, я бы не хотела находиться с ребёнком в обществе, где каждый будет бросать косые взгляды. Ариана тонко чувствует, когда кто-то рядом чем-то недоволен, тем более, разозлён на её маму. А сейчас меньше всего я хотела бы расстраивать собственного ребёнка.

— Сейчас спущусь на кухню, родная, — целую в висок, — Жди меня здесь.

Встаю с постели, накидываю на себя первое попавшееся платье на бретельках и выхожу из комнаты. Уже на лестнице я сталкиваюсь с Роландом и быстро впадаю в глупое состояние, когда сердце сжимает чей-то твёрдый кулак. Роланд не замечает меня, уткнувшись взглядом в телефон, поднимается мне навстречу. Быстро пробегаюсь взглядом по его виду, который особенно сводит с ума, — спортивные штаны и легкая льняная футболка, не приталенная, но отлично подчеркивающая крепкие плечи и спину. В таком виде он кажется особенно сексуальным и обаятельным. Кажется, ещё более родным и домашним.

— Доброе утро, — приветствую его, когда ровняемся на ступени.

Он поднимает на меня глаза и изучает несколько секунд.

— В гостиной Эльвира, — заметив моё непонимание, поправляет себя: — Бабушка. Постарайся не ввязаться с ней в спор и скандал, — бросает без церемоний.

— Я направляюсь на кухню. Надеюсь, там нет никого, с кем я могла бы ввязаться в ссору.

— С твоим характером это возможно где угодно.

— Не переживай. Больше не буду травмировать твою бабушку.

Не могу сдержать веселой улыбки, вспомнив прошлую ночь, когда я оказалась в ванной Роланда.

Сложно определить чувства этого мужчины. Особенно, когда в каждом жесте и взгляде ты чувствуешь, как он уходит все дальше от тебя. Но только касаешься его — и вот он снова рядом. Как только мои губы коснулись его, все стало второстепенным и утонуло в этой же ванной.

Я бы хотела позволить себе роскошь — думать, что мои чувства взаимны. Думать, что есть нечто сильнее разума Роланда. Но я не могу. Во мне осталась слишком мало. И обеднеть, опустеть до краев, только чтобы миг думать, что любима, я не готова.

Насладиться друг другом нам не удалось. Голос уже знакомой мне женщины, бесцеремонно вошедшей в спальню, быстро привёл нас в чувства. Роланд крикнул через закрытую дверь ванной, что через десять минут спустится к ней, на что она возразила, сославшись на большое количество людей внизу, а поговорить нужно наедине и срочно.

Я удивилась, когда мужчина поддался её воле, вылез из ванной, снял с себя костюм, вытерся и достал из шкафа сухой комплект одежды.

— Мне выйти с тобой? — лёжа в ванной и ехидно улыбаясь, спросила у него.

Он бросил на меня усмиряющий взгляд, накинул на себя шорты, футболку и подошел ко мне.

— Сиди здесь молча. Я дам знать, когда тебе выйти, — договорив, вышел из ванной, хлопнув за собой дверью.

И если Роланд говорил чуть тише, наверняка, чтобы я не слышала, то женщина говорила строгим отчетливым голосом, что позволяло мне понять суть всего их разговора.

Я думала речь зайдёт о Заре и обо мне. Решила, что сейчас выскажет все, что думает о молодой профурсетке, крутящей роман с мужем её внучки. Но женщина заговорила о матери Роланда.

— Стелла может и была поганой женой, но это проблема твоего полоумного отца, который выбрал себе её. Однако, матерью для вас она была хорошей. Любила и делала все для вас. Так что прекращай этот балаган и поговори уже с сестрой.

Я мысленно поддерживала слова женщины, но сомневалась, что они сумеют подействовать на него. Уверена, за эти дни тема матери изрядно ему надоела.

— Теперь понятна причина твоего нежданного визита, — все, что ответил Роланд.

— Она приехала к моему дому и умоляла на коленях образумить тебя.

— А ты на старости лет задумала милосердной стать?

Их спор длился ещё несколько минут. И никто не готов был уступать друг другу. За это время я вылезла из ванной, сняла и выжила платье, высушила и обмотала себя полотенцем и подошла ближе к двери, облокотившись на раковину, находившуюся недалёко от неё. Была уверена, что их разговор близится к концу.

— Это все, о чем ты хотел поговорить? — нервно заключил мужчина, намекая, что больше говорить о матери не намерен.

— Нет, не всё. Что за женщину ты привёл в отчий дом? И почему до сих пор не выгнал? — после этих слов, я навострила уши. Их диалог вдруг стал приобретать краски.

— А должен был?

— Дорогой, ты приемлешь то, что твоя женщина — любовница Эльдара? Не верю, что тебя сумела окрутить какая-то проходимка, как когда-то и твоего глупого отца.

Её слова нисколько не задевали. Что-то в этой женщине мне нравилось и даже восхищало.

— Во-первых, Медея не любовница Сараева, во-вторых, она не моя женщина и, в-третьих, пока она живет здесь, будьте добры относиться к ней с уважением, как вас, женщин, и учили в школе благородных девиц!

— Зара мне рассказывала совсем другие истории. От того, я имею право относиться к этой женщине так, как она этого заслуживает.

— Заре необходимо ощутить землю под ногами, а не летать в облаках, — заявил холодно и с пренебрежением. — Пора перестать винить всех вокруг в том, что она вышла замуж за конченного ублюдка, при том, что все мужчины в доме были против этого брака!

— Но ведь эта женщина была с Эльдаром. И ты вместе с ней отдыхал на курорте. Не станешь же это отрицать?

— Она имела право общаться, с кем захочет. Стоило бы её поблагодарить, что она поступила по совести, когда обо всем узнала!

— Поблагодарить? Роланд, ты заболел? Эта девица вскружила тебе голову!

— Я имею достаточно информации, чтобы быть уверенным — если бы Медея хотела, она бы сделала все, чтобы Сараев был с ней.

Как только его ответ достигает моего сознания, по телу разливается приятное тепло от того, что он защищает меня.

— Только дурак бы променял семью на потаскуху.

— Тебе не идут такие слова, Эльвира! Винить женщину в том, что ею одержим чужой муж — крайне глупо.

— Ты слеп, мой дорогой.

— Главное, вы будьте трезвы. На этом разговор окончен, — слегка помедлив, он продолжил. — И да, ещё раз услышу, что кто-то говорит о ней или с ней в таком тоне, пеняйте на себя!

— Ты смеешь говорить со мной в таком тоне из-за какой-то там… — она замолкла.

То ли её усмирил взгляд Роланда, то ли то, что дверь в ванной комнате открылась, и из неё вышла я — сложно предположить. Я была поглощена желанием разозлить, выбить её из колеи. И по нервно бегающим женским глазам от меня к Роланду было понятно, что мне это удалось.

— Простите, голова разболелась от вашей болтовни, и ноги устали стоять, ждать тебя, Роланд, — переведя взгляд с женщины на мужчину, игриво улыбнулась.

И не позволив себе вздрогнуть перед его нарастающей агрессией, наиграно поклонилась даме, пожелала им доброго вечера и вышла из спальной комнаты, обмотанная полотенцем, держа в руках мокрое платье.

— После твоего ухода, мне пришлось долго её успокаивать.

— Хотела бы я видеть, как ты объяснил, что делала не твоя женщина в твоей ванной.

— Ты ведь этого и добивалась, не так ли? — уголки его губ вздрагивают, и он подходит ближе.

— Нет, хотела поиграть на нервах твоей бабушки.

— А сыграла на моих.

— Ты шёл бонусом, — улыбаюсь искренне, наслаждаясь энергией, которая исходит сейчас от него.

Покачав головой, проходит мимо меня, и я вновь обращаюсь к нему, заставив его остановится.

— Послушай, Роланд, — делаюсь серьезней, — Не знаю, как распорядится судьба в следующий раз, и доведётся ли нам ещё когда-нибудь встретиться. Но я бы хотела, хотя бы раз расстаться с тобой на хорошей ноте. Настолько, насколько это возможно. Ты зол, знаю, не без причины, но прошу тебя, не проявляй эту злость и агрессию в присутствии моей дочери. Её это ранит. Меня тоже.

Дослушав меня внимательно, добавляет:

— Вечером братство собирается у меня в усадьбе. Если хочешь, можешь присоединиться с Арианой.

— С удовольствием. Спасибо за приглашение.

В глубине души я радуюсь этой возможности. Хочу, чтобы Ариана провела рядом с ним больше времени. Сумела запомнить его. Хочу, чтобы он отпечатался у неё на сердце как можно дольше.

— Я еду по делам, ближе к вечеру заеду за вами.

Киваю в знак понимания, прощаюсь и спускаюсь вниз. Захожу на кухню, приветствую повара и прошу приготовить лёгкий завтрак на двоих, не сразу заметив женщину, разговаривающую в противоположном углу с Терезой.

— Роланд решил завтракать вне семьи? — голос Эльвиры разворачивает в свою сторону.

Она не адресует вопрос мне в глаза, спрашивает, скорее, в воздух. Но ответа ждёт лично от меня.

— Вы со мной говорите? — интересуюсь, ухмыльнувшись.

Понимаю, что она, услышав про две порции, решила, что я вторую разделю с Роландом.

— Да, с тобой.

— Учту, что мы успели перейти на "ты".

Женщина отпускает Терезу и подходит ко мне, мертвой хваткой схватив меня взглядом.

— Если вы переживаете, что внук решил, вместо завтрака с вами, провести его со мной, спешу успокоить. Я завтракаю со своей дочерью.

У неё округляются глаза от удивления. Очевидно, женщина ещё не информирована, что у меня есть ребёнок.

— Надеюсь, она не от нашего непутевого зятя? — в её голосе сквозит страх.

— При всем моем уважении, но кто отец моего ребёнка — это не ваше дело, — улыбаюсь, бросив вызов.

Получаю удовольствия от того, что имею возможность отвечать на хамские высказывания более изощренным способом. Мне нравится, что есть ниточки, за которые я могу дёрнуть и вывести её систему из строя.

— Прекрасного вам дня, Эльвира, и приятного аппетита, — и, не дав ей ответить, направляюсь к выходу.

У дверей вновь сталкиваюсь с Роландом. Заметив недовольную бабушку и мою улыбку на лице, старается стать строже, но я замечаю, как в глазах его загораются огни.

— Невыносимая, — шепчет еле слышно.

Чтобы не говорил, уверена, он наслаждается происходящим. Если бы ему не нравились мои выходки, он бы не скупился на паре-тройке отрезвляющих фраз. Получается, все, что сейчас происходит, мысленно он одобряет.

— И вам прекрасного дня, Роланд, — поправив воротник его рубашки и улыбнувшись ещё шире, выхожу из кухни.

Войдя в комнату, я приятно удивляюсь, увидев рядом с Арианой Лайлу. Девушка улыбается мне, и я отвечаю взаимностью. Приветствую Розу, приглашаю её сесть на диван, пока дочь раскладывает перед Лайлой на полу все игрушки, которые я ей привезла. Она радостно рассказывает про каждую.

— Роланд сказал ей, что вы дома, и она захотела вас увидеть. Надеюсь, мы не помешали? — объясняется Роза.

— Наоборот, я очень рада вас видеть. Как у вас дела?

Она смотрит на девушку, весело разглядывающую детские игрушки, и только потом отвечает:

— Знаешь, дорогая, с нашей последней встречи, намного лучше.

— Приятно это слышать, — тоже смотрю на Лайлу, которая, кажется, не слышит и не замечает нас.

Когда нам приносят завтрак, я предлагаю им присоединиться к нашей утренней трапезе, так как чувствую взаимную симпатию к обществу друг друга. Они с удовольствием принимают моё приглашение, и уже через пять минут их порции стоят за нашим столом.

Какая же разительная разница между отношением ко мне в этом доме. В чьих-то глазах одно презрение, в других — сожаление, а в третьих — восхищение. Один дом, но такие разные жизни, характеры.

Завтрак в этой компании приносит мне удовольствие. Я окунаюсь совсем в другой мир. В утонченный, нежный, обволакивающий. С ними чувствую, что я как никогда раньше за четыре года нахожусь близко к Эмми.

Ариане тоже нравится Лайла, поэтому, она то и дело заводит с ней разговоры, при том, что на все её вопросы девушка лишь улыбается.

— Мамочка, а почему тетя не разговаривает? — старается спросить тихо на ухо, но её слова доходят до девичьих ушей.

В замешательстве, я не успеваю найти подходящих слов, чтобы ответить дочери

— Тетя заболела, — помогает Роза, ответив за меня. — Не может пока говорить.

— У вас болит горлышко? — она с сожалением спрашивает у Лайлы.

Лайла смотрит на неё добро и положительно кивает в ответ.

— Когда я быстро кушаю мороженое, у меня тоже горлышко болит. Мама говорит, чтобы оно не болело, нужно кушать медленнее, — переводит дыхание. — Вы кушали мороженное?

Лайла вновь кивает, улыбнувшись. Но мы с Розой с грустью отмечаем, что в глазах её прорезаются слезы.

Стук в дверь прерывает наше застолье. Я прохожу, чтобы открыть её, и вижу перед собой Эльвиру. Увидев бабушку, девушка встаёт и приветствует её объятием и поцелуем. Женщина очевидно не ожидала встретить здесь внучку. Обнимает её в ответ, но глаза устремлены на Ариану, с любопытством разглядывая её. Я знаю, что она ищет, и уверена, что после этой встречи выдохнет с облегчением, ведь между ребёнком и Эльдаром нет ничего общего.

Когда приветствия заканчиваются, она просит меня пройти с ней на выход. Выйдя в коридор и закрыв дверь, я вопросительно смотрю на неё. Сейчас она выглядит сдержаннее и обдуманнее, чем в предыдущие наши встречи.

— Тебе необходимо поговорить с Роландом, — вдруг заявляет она с серьёзным видом и отходит подальше от комнаты, я следую за ней.

Меня бросает в холодный пот. Неужели, за считанные секунды, ей удалось увидеть сходство девочки со своим внуком?

— О чем? — интересуюсь с опаской, но виду не подаю.

— О его матери.

Выдыхаю с облегчением. Опасения оказались ложными. Но меня обескураживает, что она решила попросить меня о таком деликатном деле.

— Наверняка, тебе известна эта история.

— Вам, видимо, ошибочно показалось, что я имею ценность в глазах Роланда. К сожалению, если до него не можете достучаться вы, я вовсе не сумею.

— Я не ошибаюсь в своих наблюдениях.

— Тогда это кажется ещё более абсурдным с вашей стороны, — усмехаюсь, — Вы позволите лезть в ваши семейные проблемы какой-то проходимке?

— Ёрничество сейчас не к месту, — впивается в меня колким взглядом, недовольно поджимает губы, — Нас с отцом он не слушает.

Выдерживаю натиск её глаз. Вспоминаю, как безуспешно пыталась убедить Роланда разрешить матери встретиться с Лайлой.

— Поверьте, ваш авторитет в его глазах куда выше моего. Пусть Лайла встретиться с мамой без его разрешения.

— Лайла привязана к Роланду, как ребёнок к своему родителю. Он для неё и мать, и отец. Как бы вторые её не любили и не оберегали, с самого её рождения брат был выше всего. Так стала бы ты говорить с человеком, которого ненавидит твой родитель?

— Может тогда и не нужна ей встреча с матерью? Как я понимаю, они уже встречались, и чуда не произошло.

— Объясню кое-что. Я презираю их мать не меньше Роланда и горжусь своим внуком, что он сделал то, что не смог сделать его отец.

Она начинает прогулку по коридорам, и я иду за ней.

— Все говорят о жестокости сына к матери, негодуют и осуждают Роланда. Но никто не знает, сколько раз ему приходилось переживать подлость этой женщины. Однажды, когда ему было лет семь, он пришёл ко мне и рассказал, что видел маму с другим мужчиной у неё в комнате. Тогда он не понимал, что могло происходить между людьми в постели, и мне удалось успокоить его. Не знаю, сколько ещё раз ему приходилось находить маму в чужих объятиях. Но последней каплей в его терпении стала Лайла, которая увидела то же, что и он. И все было настолько очевидным в тот день, что девочку невозможно было бы обмануть доброй сказкой про маму, — она останавливается, переводит дыхание, разглядывая вместе со мной картины, мимо которых мы проходим. — Право, я горжусь Роландом, как никем другим из своих детей и внуков. Поддерживаю его в решении, что такая распутная и грязная женщина, как Стелла, не должна быть примером для Лайлы. И я приехала сюда не ради того, чтобы мать увидела своего ребёнка. Я абсолютно безразлична к её чувствам. Я приехала ради Роланда, Османа и Лайлы. Стелла смертельно больна и, возможно, жить ей осталась недолго. Я знаю этих детей. Они никогда себе не простят, что не смогли принять её при жизни. Поэтому, я приехала. Должна была рассказать Роланду про её болезнь. Но не смогла причинить ему боль.

— И вы решили, что это смогу сделать я? — еле выговариваю слова.

После услышанного, во рту становится так сухо, а на душе так горько за Роланда и всю их семью.

— Чужим людям даётся это легче, — отвечает спокойно, но я замечаю, что испытывает меня. Хочет какого-то признания.

А я даже представить не могла, что фраза "чужие люди" в отношении нас с ним способна так оскорбить меня.

— Чутьё мне подсказывает, что ты найдёшь подходящие слова для него, — добавляет следом.

— Вы плохо знаете меня, — возражаю ей.

— Я хорошо знаю своего внука.

На этих словах она заканчивает наш разговор и уходит, оставив меня один на один со всем, что только что сказала.

Я ещё долго не могу войти в комнату. Обдумываю каждое слово и прихожу к решению, что Эльвира права — дети не простят себя за то, что не сумели простить, какую-никакую, но мать.

Вечером за нами заезжает Роланд, и мы, попрощавшись с девушками, покидаем дом. Я нахожусь в хорошем расположении духа. День, проведённый в компании дочери, Лайлы и Розы, подарил море положительных эмоций, и мне удалось отложить все проблемы на дальнюю полку. И даже предстоящий разговор с мужчиной о его матери сейчас не угнетает. Я просто сижу, обняв дочь, изредка соприкасаюсь с Роландом взглядами через зеркало заднего вида, и получаю удовольствие, отключив все мысли. Решаю, что душа имеет право насладиться свободой. Плевать, что будет завтра или через год, плевать, как будет дальше складываться моя жизнь. Пусть сегодня все будет так, как хочу я, без диктовки судьбы.

— Мамочка, я хочу шарик, — вдруг радостно восклицает Ариана, указывая пальцем в окно, пока мы стоим на красном светофоре.

Смотрю в сторону, куда она показывает, и вижу мужчину, идущего между машинами и продающего шары. Бросив взгляд на светофор, понимаю, что сейчас загорится зелёный и продавец исчезнет.

— Малышка, мы… — хочу объяснить дочке, почему мы не можем сейчас купить шарики, и пообещать, что завтра же мы исполним ее желание вместе, меня останавливает хлопок водительской двери, которую закрыл за собой Роланд.

Я любопытно наблюдаю за тем, как он проходит несколько рядов и подходит к продавцу. Он спокойно, не суетясь и игнорируя сигналы рядом и сзади стоящих нас автомобилей, суёт мужчине купюру в карман. Я расплываюсь в улыбке, смотря на него, идущего с яркими шарами в форме животных, цветов и сердец в руках. Кажется, такая мелочь, но для меня она значимей любых громких слов. Водители объезжают нашу машину, что-то говорят через окна, но их слова не доходят до моего слуха, в прочем, как и до Роланда. Он открывает водительскую дверь, засовывает все воздушные фигуры на переднее сидение и, увидев счастливое лицо Арианы, которая смотрит на него с безмолвным восхищением, улыбается ей в ответ.

— Не забудь поблагодарить дядю, — запинаюсь на последнем слове. На языке остаётся неприятное послевкусие от него.

Как же, оказывается, горько называть человека дядей, когда он является папой.

— Это все мне? — стесняясь, Ариана спрашивает у Роланда и протягивает маленькие руки к лицу Микки Мауса.

— Можешь поделиться с мамой.

Она поворачивает голову в мою сторону, широко раскрыв рот от радости и удивления.

— Спасибо большое, — смотрю в глаза Роланда, которые внимательно следят за нами через зеркало.

— Спасибо, — весело повторяет за мной малышка и неуверенно, следя за нашей реакцией, тянется за шариком.

Вскоре, весь комплект был перенесён на заднее сидение, и счастью моего ребёнка не было предела. Моему, следственно, тоже.

Говорить ни о чем не хотелось. Только наслаждаться моментом. Любое слово могло нарушить то хрупкое, что образовалось в этом маленьком закрытом пространстве. И нашу тишину лишь иногда прерывали детский смех и забавные истории, которые спонтанно приходили ей в голову.

Через часа полтора, мы заезжаем во двор его особняка, где припаркованы другие автомобили. Выходим, и нас встречает уже большая компания, в основном, знакомых мне людей. Многие удивляются, увидев меня в роли матери, но искренне радуются и поздравляют. Днями раннее, их присутствие нагнало бы тоску и раздражение, но сегодня я рада видеть каждого.

Поприветствовав всех и представив им Ариану, мы все проходим в уютно обставленную беседку, где накрыт стол к ужину. В углу стоит массивный кирпичный камин, а рядом с ним два небольших дивана. Мысленно, я стираю все и всех вокруг и оказываюсь на этом диване одна в объятиях с дочерью. Нет, лгу самой себе — стёрла бы, но не всех. Оставила бы ещё одного человека.

Вечер проходит шумно и весело. Ариана все своё время уделяет маленькому Лео, и Крис с радостью играет с обоими. Я же решаю немного отойти от материнства, пока рядом такая энергичная помощница, как Крис. Успеваю поговорить со всеми и узнать, как изменились их жизни. В основном, у всех все осталось прежним — работа/тусовки/работа. И в этот момент, смотря на дочь, я понимала, как же повезло, что мне удалось сойти с пути и стать чем-то большим, чем воровкой и сумасбродной девицей. Мне удалось стать целым миром для одного важного человека, в чьих глазах я — это всё. И это взаимно.

Ближе к ночи, я замечаю, как уставшая Ари тянется на руки к Роланду. Поддаюсь вперёд, чтобы остановить её, ведь Ханукаев равнодушен к детям, и этот холод может ранить малышку. Но на мое удивление, мужчина сажает её к себе на колени и терпеливо слушает все, что она рассказывает ему на ухо, изредка улыбаясь её словам. Решив запечатлеть чудесное мгновение навсегда, незаметно достаю телефон и делаю снимок этой трогательной картины. Разглядев фотографию и улыбнувшись ей, встаю с места и выхожу за ворота дома, взяв со стола пачку сигарет Демида.

— Что-то расстраивает тебя? — слышу голос друга позади себя, когда делаю первую затяжку.

— Нисколько. Увидела их и не сдержалась, — указав на пачку сигарет, улыбаюсь, недовольная собственной слабостью.

— Только что звонил Араз. Сказал, завтра с утра ваши паспорта будут готовы.

— Уже? — неосознанно вырывается из уст.

Нежелание улетать прорастает во мне с корнями.

— Хочешь остаться? — как всегда проникает в душу.

— Наоборот, это хорошая новость. Думала, придётся ждать дольше.

— Бежишь от нас, как от огня, — констатирует оскорблено. — Хотя мы всегда были с тобой и за тебя, чтобы не случилось.

— Не от вас, Демид.

— Я знаю от кого. Но это бег по кругу — всегда возвращаешься к исходной точке.

Я хочу ему возразить, но он не даёт себя перебить:

— Тебе кажется, что, убегая и прячась от своих чувств, ты становишься свободной. Думаешь, что так развяжешь узлы на шее. Но ты только сильнее затягиваешь их.

Грустно улыбнувшись, отрываю взгляд от напротив стоящего дома и перевожу его на Демида. Я и забыла, насколько глубоко он умеет пробираться в сердце. И как и прежде уверена, что могу быть искренней с ним.

Хочу подобрать правильные слова, которые точно опишут мои чувства и мысли, но пока нахожусь в поисках, он снова пронзает меня:

— Ты ведь понимаешь, что, как только злость и обида сойдут с него, он задастся вопросом, чья Ариана дочь?

— Моя. И Рейна. Он знает об этом.

— А потом захочет знать правду, — ухмыляется, не отрывая взгляд от моих глаз.

— Не понимаю тебя, — голос содрогается от страха, но я стараюсь держать себя в руках.

— Понимаешь.

— Как удалось вернуть Ариану? — решаю резко сменить тему разговора. — Ему пришлось отдать флешку?

Теперь, когда дочь снова со мной, мои мысли приходят в порядок, и я осознаю, насколько сильно мое желание отмщения. Хочу видеть крах ничтожных людей.

— Все хорошо, Медея. Не стоит об этом думать.

— Но я думаю. И это грызёт меня.

— Ему не пришлось отдавать флешку. У Роланда есть свой человек там.

— Тот мужчина, который привёз Ариану?

— Да.

— Он выкрал её?

— Нет. Роланд выкупил её.

— То есть, они продали Роланду моего ребёнка?

— Нет, они не знают, кем был настоящий покупатель. Роланд с тем человеком организовали все так, чтобы все думали, будто девочку продали на чёрном рынке.

— Мрази, — единственное, что вырывается из уст.

Я раскаляюсь. Ненависть — это меньшее, что я испытываю к людям, дважды убившим мою семью и решившим сделать это в третий раз.

— Кто? — удивляется мужчина.

— Они все. Мрази. Готовы были спокойно убить невинного ребёнка, — голос содрогается. — Если бы не Роланд…

— Не смей думать о "если бы"! Роланд не позволил бы подобному случиться.

— Позволил же Эмми умереть, — срываюсь от обиды.

— Он делал все, чтобы вас защитить. Не успел — да, но никогда не бездействовал.

Молчу, не желая нагнетать. Но понимаю, что и сейчас мог не успеть. И тогда бы последняя нитка, держащая меня при жизни, оборвалась бы навсегда. От этой мысли кружится голова.

— Будь уверена, они своё получат, — добавляет, помедлив.

— Я бы хотела видеть, как они заживо сгнивают.

Выкурив ещё по одной сигарете, мы входим обратно во двор и медленным прогулочным шагом направляемся к беседке.

— Он даже не осознаёт, что у него другое отношение к малышке, — кивает в сторону Роланда, который неуклюже пытается накормить Ариану, — А ведь ещё ни разу он не взял на руки Лео.

Увидев эту картину, расплываюсь в улыбке и весь мир, кроме них двоих, замирает в моих глазах. В такие секунды хочется наплевать на все и отдать свою жизнь велению сердца.

— Не понимаю, почему ты решила скрыть это от него, от нас всех? — не унимается Демид.

— Я хочу другой жизни для своего ребенка. Не той, которую дали нам наши родители.

Решаю ничего не отрицать. Лучше мне обсудить это с ним, нежели он пойдёт говорить об этом с кем-то другим, например, с Роландом.

— Мои чувства для меня больше ничего не значат, по сравнению с счастьем и светлым будущим Арианы.

Он молчит, обдумывает мои слова, а я подытоживаю:

— Надеюсь, это останется между нами.

— Конечно, красивая, — улыбается, обнимает и целует в висок. — Ты большая молодец, что решилась на материнство и теперь воспитываешь такую прекрасную девочку.

Подойдя к столу, друг отпускает меня, и я подхожу к Ариане, которая измарала полностью брюки Роланда. Хочу забрать её, но она неуверенно прижимается к груди мужчины, изъявив своё нежелание идти со мной. Никогда ранее она не предпочитала кого-то мне. Ни бабушку, ни дедушек. А сейчас, вот уже битый час, она не сходит с рук незнакомого ей ранее мужчины. Неужели, так действуют на ребёнка шары или же это незримая инстинктивная связь с родителем?

— Пусть сидит, — обращается ко мне без эмоций Ханукаев.

— Она тебя всего испачкала.

— Уже ведь испачкала.

— Как вам двоим будет угодно, — улыбаюсь, разведя руками, и сажусь рядом с ними.

Наблюдаю, как он мучается, с трудом собирая салат в чайную ложку.

— Ты можешь дать ей вилку, — подсказываю ему.

— Она не поранится?

Отрицательно качаю головой, вновь умилившись и улыбнувшись его поведению.

— Мама, мне дядя Рон… — запинается, — Рол… — снова запинается.

— Роланд, — помогаю ей.

— У вас такое сложное имя, — смотрит на него неодобрительно. — Почему ваша мама выбрала такое сложное имя?

— Ариана, у него простое имя, стоит только запомнить. Роланд.

— Рональд.

— Почти. Спроси у него, может он разрешит называть его Роли? — шепчу тише, чтобы никто не услышал.

Мужчина бросает на меня резкий взгляд, но не успевает ничего ответить, его опережает Ари:

— Роли, — повторяет она, и тут же лицо мужчины смягчается. — Можно вас так называть?

— Называй, — произносит сухо, но глаза выдают трепет.

Дочь переводит радостное лицо на меня, мол: — смотри, мама, он разрешил.

— А ты еще получишь, Медея, — предупреждает он, и Ариана мгновенно меняется в лице.

— Вы хотите ударить мою маму?

Такая детская чувствительность и непосредственность трогает меня до глубины души, и я с любопытством наблюдаю, как Роланд выкрутится из этой ситуации.

— А ты маму защитишь?

— А зачем вы хотите её ударить? Она у меня самая хорошая.

— Я не хочу бить твою маму.

— Но вы сказали "получишь", — и показывает кулак. — Так бабуля ругается на дедулю.

— Я хотел сказать, что твоя мама тоже получит подарок, как и ты.

— Правда-правда? — она моментально забывает обо всем и снова, улыбаясь до ушей, смотрит на него счастливо.

— Конечно.

Через несколько минут, Крис зовёт её покататься на качелях, и она спрыгивает с колен Роланда и убегает.

— Твоя копия, — заявляет мужчина, посмотрев ей вслед. — То злится, то улыбается.

— Скорее, копия своего отца, — отвечаю не обдумав, а мужчина быстро меняется в лице.

Видно, что напоминание об отце Ари не доставляет ему никакого удовольствия.

Но это правда. Она его копия. Вот он спокоен и учтив, но уже через секунду душит тебя, прижав к стене и извергаясь языками пламени.

— Я пойду, — говорю, улыбнувшись и встаю изо стола. — Присоединюсь к ним.

Подхожу к Крис с детьми и оставшееся время провожу с ними, пока не приходит время со всеми прощаться.

Когда во дворе не остаётся никого из гостей, только помощницы, убирающие стол, я беру дочь на руки и прохожу, наконец, к диванам у камина. Сажусь напротив огня и кладу малышку рядом, положив её голову себе на колени. Она просит рассказать ей сказку и засыпает буквально через пару минут после начала "Золушки".

Наступает тишина. Где-то в стороне ходят две женщины, говорят о чём-то, шумят посудой, но это происходит словно в другом измерении. Во мне — тишина. Я оглядываюсь по сторонам, на миг замираю на входе в лабиринт, освещённом фонарями, и мыслями погружаюсь в её глубь.

Могли бы мы с Роландом подумать, впервые встретившись во взрослой жизни и прорастая презрением к друг другу, что наша встреча перевернёт жизни десятка человек? В том числе, и наши. Могла бы я предположить, что когда-нибудь буду сидеть у него во дворе и обнимать нашу дочь? Нет. Никогда. Все казалось настолько незначительным, случайным, мимолетным.

Так ведь и бывает в жизни — ты придаешь значение незначительным эпизодам и людям, возносишь их на пьедесталы "самых", "лучших", а потом появляются, казалось бы, мимо проходящие человек и история, и все, что было "до", рушится, как карточный дом.

Зачем я здесь, зачем меня бросили обратно назад, вернули к уязвимым чувствам? Какой урок я должна усвоить из всего происходящего?

Мне нужно найти ответы на собственные вопросы, а я разрываюсь между противоречивыми желаниями: хочу улететь и хочу остаться. Хочу обнять его и оттолкнуть. Это невыносимо осознавать, что ненависть, которую ты возводила из года в год в высокую стену между вами, превратилась в пыль, стоило только увидеть его глаза, коснуться кожи. Наперекор здравому смыслу, рассудку, логике, я продолжаю любить и сходить с ума по мужчине, причинившим так много боли.

Возвращаюсь к реальности, когда на мои плечи падает тёплый плед. Обернувшись, вижу Роланда. Протянув ещё одно одеяло для Арианы, он садится на соседний диван, смотрит сначала на меня, а потом на дочь. На губах проскальзывает легкая улыбка, но взгляд противоположен ей.

Поблагодарив за заботу, интересуюсь:

— Когда поедем домой?

— Останемся здесь, раз она уже уснула.

Киваю, тепло улыбнувшись. Эта новость радует. Я счастлива буду провести последний день в этом уединённым месте, подальше от лишних глаз.

— Я бы хотела показать Ариане лабиринт. Позволишь?

— Удивительно, ты умеешь спрашивать разрешение? — интересуется саркастично.

— Чтоб не травмировать психику дочери твоими истериками, я готова даже держать язык за зубами.

— Лучшее, что доводилось слышать моим ушам.

Наступает молчание. И так хочется заполнить его разговором по душам. Поговорить о чём-то, что согреет душу. Но я понимаю, что нужно сообщить ему нечто более важное.

— Хочу поговорить с тобой, — становлюсь серьёзней.

— Слушаю, — он откидывается на спинку дивана и внимательно наблюдает за мной.

— Речь о твоей матери…

— Даже не начинай! — перебивает меня. — Это последнее, о чем я хотел бы с тобой говорить.

— Этот разговор мне тоже не по душе. Но я должна тебе кое-что сообщить. Дальше, решай сам.

Он не реагирует, лишь скрещивает руки на груди.

— Эльвира сообщила, что она больна, — делаю заминку, чтобы перевести дыхание. — Неизвестно, сколько ей осталось жить. Поэтому, она так стремится увидеться с вами.

Ни одна мышца на его лице не вздрагивает от новости. Он продолжает смотреть в упор мне в глаза. И мне становится все сложнее подобрать слова.

— Отступи, Роланд, пожалуйста. Возможно, тебе плевать, возможно плевать и Осману, но подумай о Лайле. Поговори с ней, пусть встретиться с матерью. Уверена, если Стеллы не станет, она будет винить себя, что не простила и не приняла её.

— Не нужно говорить за Лайлу.

— У неё сегодня глаза на мокром месте были, когда Ариана лезла ко мне с объятиями и называла мамой.

— Если бы она хотела увидеть её, попросила бы меня, — говорит сквозь зубы. Злой.

— Да с тобой даже Эльвира толком не смогла поговорить, а ты говоришь о Лайле. Она ведь видит твою ненависть к матери и никогда не пойдёт против твоих чувств, не предаст тебя.

— Хорошо. Я поговорю с ней.

— Поговоришь?

— Да, — массирует виски. — Если Лайла захочет увидеть Стеллу, я дам ей добро.

— Если ты дашь добро, она захочет.

— Медея, — тон голоса повышается, — Я знаю свою сестру и не нуждаюсь в советах.

— Хорошо, — хочу закончить, но тут из уст вырывается: — А ты сам? Не хочешь отпустить ситуацию?

— Я отпустил.

— Когда отпускают, не испытывают неприязни.

— Тебе дважды повезло с семьёй, поэтому ты думаешь, что, как бы не складывались отношения, ребёнок будет любить родителя, а родитель ребёнка. В твоём мире так и есть. В моем — нет. Я презираю эту женщину, как презираю сотни других людей, и спокойно живу с этим.

— И у тебя нет никаких чувств к ней? Нет любви?

— Никогда не было. Она всегда вызывала у меня чувство недоверия, а после отвращения. Если мне было плохо, я бежал к отцу и к Эльвире, если хорошо — к брату с сестрой. В моей жизни не было матери.

— Но все же… она подарила тебе жизнь.

— А ещё ты скажешь, что она страдала девять месяцев, вынашивая и рожая каждого из нас. Но мы с Османом страдали, как минимум, десять лет, наблюдая за образом её жизни. Лайле приходится страдать до сих пор.

Я хочу вновь вступиться за Стеллу, сказать, что, возможно, встреча с ней пойдёт на пользу девушке, но Роланд прерывает меня на полуслове:

— Нет, Медея, и не потому она страдает, что брат-негодяй не разрешает увидеться с матерью, а потому что эта самая женщина брала её с собой на море для прикрытия, чтобы спокойно развлекаться с любовником. А девочка молчала, закрывала уши, притворялась спящей, потому что потаскуха мать не удосуживалась даже снять отдельный номер для своих утех!

Он оглушает меня правдой и своей откровенностью. Я чувствую, что внутри у него накипело, и он не может больше молчать. А я не могу больше сказать и слова в защиту человека, который дал им жизнь.

— Не понимаю, — выговариваю сквозь ком в горле, — Почему тогда, после такого ужаса, вас просят встретиться с ней? Тем более, Ренат Янович.

— Потому что Ренат Янович не знает даже одной сотой того, что знаем и видели мы. Как и все вокруг. Для всех история проста — Стелла оступилась единожды, Роланд с Лайлой увидели это, и молодой парень выкинул мать из дома. Никому не станет легче, если расскажем правду, если объясним, почему девочка перестала говорить — это ведь дело не одного дня, а нескольких лет измен матери на глазах у невинного ребёнка.

— Роланд, это ужасно. Она изменяла с разными мужчинами?

— Мы с Османом успели насладиться их разнообразием. Но на отдыхе с сестрой, она всегда была с одним человеком — женатым лучшим другом отца. Лайла долго никому ничего не рассказывала, даже нам с Османом. Когда с братом поняли, что состояние девочки ухудшается каждый раз, когда она возвращается с "оздоровительного" центра на море, в который возила её Стелла, мы заговорили с сестрой о том, что на самом деле там происходило. Тот день как сегодняшний помню, Лайла рыдала, задыхаясь в слезах, — замолкает, задумавшись, а потом добавляет, тяжело вздохнув: — Все рассказала нам, прорыдала и замолчала навсегда.

Я пытаюсь осознать все сказанное им, но не могу поверить, что женщина способна до того быть глупой и безрассудной, чтоб не понимать, как ломает своих собственных детей. Или чего хуже — быть настолько эгоистичной и безразличной к их душам, что ради своих удовольствий готова пойти по родным сердцам.

— Ты сказала, что этот человек подарил нам жизнь, и ты права. Только благодаря этому факту она осталась жива. За всё, что сделала, мы отплатили ей сполна и больше ничем ей не обязаны.

— Прости, — зарываюсь пальцами в локоны дочери. — Я видела картину иной.

— Это естественно.

— Спасибо, что рассказал.

— Не хотел, чтобы ты думала, будто мне плевать на чувства сестры. Глаза у неё на мокром месте не от того, что её не отпускают к маме, а потому что, по сути, она так и не узнала, что такое настоящая материнская любовь.

— Получается, никто из вас этого так и не узнал.

— Нам с Османом было достаточно отцовской.

— Жаль Рената Яновича. Он так и не оправился после предательства?

Он с сожалением качает головой.

— Хотя, порой, цепляет красоток. Жалко только, что все, как одна, похожи на Стеллу.

— Любовь поганая вещь.

С грустью усмехнувшись, встаёт с места, подходит ко мне и касается шеи.

— Заходи в дом. Ветер холодный.

Киваю ему, дав понять, что поняла и приняла его слова. Он отпускает меня, предлагает взять Ариану, но после всего услышанного, я хочу обнять и прижать дочь к сердцу, поэтому, благодарю его, но уверяю, что справлюсь сама.

— Переночуете в моей спальне. Другие комнаты ещё не готовы.

— Хорошо. Спасибо.

Мы входим в дом. Зайдя в комнату, я кладу дочь на уже раскрытую кровать, раздеваю её и укрываю одеялом, пока мужчина достаёт из гардеробной два комплекта одежды: мне и себе.

— Поспишь в моей футболке, — протягивает аккуратно сложённую кофту.

— Я могу и в белье, — улыбаюсь.

— Ты можешь и без, я знаю, — пробегается взглядом по оголенным участкам кожи, — Но рядом с ребёнком можно выглядеть и поприличнее.

— Ну-ну, — принимаю футболку из его рук. — Так и скажи, что боишься не удержаться, когда станешь наблюдать за мной через камеру, — улыбаюсь ещё шире.

— Никто не будет за тобой наблюдать.

— Ну как же, может я решу что ещё выкрасть? — подхожу ближе, любуясь и наслаждаясь его присутствием рядом с нами.

— Все, что могла, уже выкрала, — заявив достаточно серьёзно, он хочет выйти из комнаты, но я останавливаю его.

— Посидишь, пожалуйста, с Арианой, пока я приму душ? Не хочу оставлять её одну.

— Посижу.

И воспользовавшись возможностью, решаю не медлить и иду в ванную комнату. Скидываю с себя одежду, вхожу в душ, включаю холодную воду и, встав под струи воды, поднимаю голову к ним. Капли больно бьют по коже, и я надеюсь, они приведут меня в чувства после всего услышанного и узнанного. Может от того я все сильнее влюбляюсь и все крепче люблю Роланда, что с каждым разом он открывается с другой, более глубокой, стороны, которая поглощает меня в себя и больше не отпускает…

История, рассказанная им, опустошила и выпотрошила меня. Сотню раз я прокручиваю в голове его слова. Представляю, как маленький невинный ребёнок притворялся на протяжении нескольких лет будто не слышит и не понимает того, что делает её мама с другим мужчиной. Как двое парней — подростков закрывали глаза на похождения матери и молчали, лишь бы не причинять никому той боли, которую испытывали сами. Трое детей, страдающих от собственной матери, спустя годы, несмотря на то, что говорят вокруг, продолжают проживать свою боль между собой, лишь бы не ранить родных людей. И это все так больно бьет по моему сердцу, так калечит мой рассудок, что невольно из глаз начинают течь слезы.

Не знаю, сколько я пробыла под душем. Но когда, искупавшись, отключаю воду и выхожу из душевой кабины, слышу, как за дверью Роланд читает сказку "Алиса в стране чудес". Только одно это вырывает меня из грустных, холодных мыслей и согревает изнутри. Очевидно, Ариана проснулась и попросила рассказать ей сказку. Улыбнувшись, я неспешно подсушиваю концы волос, привожу в порядок своё лицо и стою ещё немного у дверей. Слушаю, как он не спеша читает диалог Шляпника с Алисой и терпеливо отвечает на вопросы сонной девочки, которая задаёт ему самые нелепые, но до чего милые, вопросы.

Когда голоса обоих постепенно стихают, я выхожу из ванной. Он будто и не замечает меня. Поправляет одеяло Арианы, которая уже лежит с закрытыми глазами, но я вижу, что она ещё не спит. Когда подхожу ближе, мужчина, наконец, обращает на меня своё внимание и, отложив книгу на прикроватную тумбу, встаёт на ноги.

— Спасибо, что остался, — поблагодарив, вновь бросаю взгляд на дочь.

Хитрая, не спит, но не открывает глаз.

Замечаю, как его взгляд падает на мои мокрые волосы и голые плечи. В мужских глазах вспыхивает огонь, и я не могу сдержать улыбки от этого приятного импульса, что ласкает мое сознание и тело. Он хочет меня, так же, как и я — наперекор рассудку.

Он хватает меня за край полотенца и притягивает к себе. Пальцами скользит вниз по шее, спускается к груди. Я стою, затаив дыхание и наблюдая лишь за его глазами. Увидев часть шрама меж грудей, он опускает полотенце чуть ниже и маняще улыбается, застыв на отпечатке, который когда-то сам и оставил на мне.

— Как молоды мы были, — касается шрама и возвращает нас на мгновение в тот самый вечер, когда он появился на мне.

— Кто-то был глуп, кто-то вспыльчив, — грустно улыбаюсь. — От того, наверное, после нас осталось столько шрамов. Но этот — самый красивый.

— Почему? — отпускает меня, но продолжает стоять близко.

— Он единственный находится на теле.

Молчит в ответ, только сейчас до него доходит, что я говорила о душевных ранах. Вновь касается оголенной кожи.

— Мы не одни, Роланд, — шепчу, напоминая об этом нам обоим.

— Она спит, а я ничего не делаю.

Ничего. Лишь играет с моим телом, душой и разумом.

— Спокойной ночи, — говорит тихо, проводит рукой вверх, сжимает пальцы на шеи и быстро отпускает.

А я стою неподвижно и упиваюсь им, не сразу осознав, что он уже скрылся за дверью.

Прихожу в себя, раздеваюсь, надеваю его футболку и забираюсь под одеяло к дочери.

— Он ушёл, — шепчу ей, видя, что она до сих пор не спит.

Она открывает глаза, смущенно улыбается.

— Почему притворялась спящей? Тебе не нравится Роланд? — ласково касаюсь её лица и поглаживаю подушкой большого пальца нежную кожу.

Она отрицательно качает головой.

— Тогда зачем закрыла глаза? — спрашиваю ещё тише.

— Когда я не сплю, вы не разговариваете. Разве с другом можно так много молчать?

Она лишает меня дара речи. Я смотрю на неё удивлёнными глазами и не могу поверить, что мой трехлетний ребёнок заявляет мне о таких вещах.

— Когда дядя Роли говорит с тобой, ты становишься такой красивой, мама. Улыбаешься много. Мне это нравится.

Она следует моему примеру и тянется двумя руками к моему лицу.

— Моя девочка, с тобой же я улыбаюсь ещё больше, — вглядываюсь в её чуткие глаза и хочу расплакаться от счастья, что имею такую девочку, как она.

— А я хочу, чтобы ты улыбалась не только со мной, — она встаёт на колени, ползёт поближе и, положив голову ко мне на грудь, обнимает крепко.