Капкан

Глава 3

— Я слушаю, — с ухмылкой на губах произносит Роланд, не отводя глаз от дороги. — Рассказывай, зачем приехала? — бросает короткий недоверчивый взгляд на меня.

Мчимся на скорости по шоссе в сторону дома Демида. Сердце колотится в бешеном ритме от адреналина, бушующего в крови. Скорость, Роланд, ложь — отличный коктейль, чтобы вскипятить нервы.

— Увидела тебя на вечеринке и сошла с ума, — лукаво шепчу томным голосом, потянувшись губами к уху. Кладу руку ему на колено и медленно скольжу вверх по брюкам, будоража кровь.

Решаю, что у меня больше нет времени на собственные чувства, боль и обиды. И единственный верный и быстрый способ расположить Ханукаева к себе и оказаться в его апартаментах — это стать прежней Медеей, которой был необходим от него лишь секс.

Его мышцы напрягаются, как только моя рука достигает ширинки. В голове предательски вспыхивают обрывки наших встреч. Вспоминаю, как он искусно доводил меня до крайней точки наслаждения, забирая все силы и эмоции до последней капли; как заставлял стонать, кричать от удовольствия и умолять продолжить. До изнеможения не хватает этих чувств. От прилива жгучего возбуждения, начинаю терять голову. Хочу прикоснуться к его раскалённой коже, но Роланд быстро приводит в чувства. Хватает за подбородок, тянет ещё ближе и, повернув голову в мою сторону, цедит сквозь зубы:

— Я бы с радостью поверил тебе, строптивая, если бы не умел читать все по твоим лживым глазам.

Резким движением руки возвращает меня на моё место и переводит взгляд на дорогу.

На лице невольно появляется улыбка. Я скучала! Чертовски скучала по нашим отношениям. По сумасшедшим эмоциям, что ломали все на своём пути. И пусть они сломали мне жизнь, я, все равно, скучала.

— Мне ещё раз задать вопрос? — не унимается после недолгой тишины.

— Я ведь уже ответила. Или ты ждёшь от меня конкретных слов?

Теперь отмалчивается он, и я спокойно утыкаюсь взглядом в окно, наблюдая вдалеке за небоскрёбами, где когда-то давно мы провели с ним самую значимую ночь, которая подарила мне дочь — светлое пятно на мрачном полотне моей жизни.

От мысли о Ариане становится больно. Третий день без неё, как одна из самых страшных пыток ада. Достаю телефон из сумки, чтобы проверить на наличие новых сообщений, в надежде, что мне отправили ещё одно её фото. И увидев одно непрочитанное, судорожно открываю его, спрятав экран от Роланда.

Открыв сообщение, я не верю своим глазам. Мне прислали фото няни, которая стоит на красной площади, в центре Москвы, и держит на руках мою дочь.

«Принцесса рядом и ждёт встречи с вами. Надеюсь, вы делаете все, чтобы эта встреча состоялась?» — подпись к фото лишь ещё один удар по лицу, отрезвляющий и напоминающий, зачем я здесь.

Сжимаю телефон, что есть сил, еле сдерживая себя от истерики и слез. Моя девочка где-то рядом, в одном городе со мной, а я не могу к ней прикоснуться. Хочется разрыдаться и крушить все вокруг от осознания собственной безысходности.

«Может стоит рассказать ему обо всем? — пробегает мысль. — Возможно, он решит проблему без потерь и вернёт Ариану целой и невредимой?»

Обернувшись на Роланда, оценивающе прохожусь глазами по его профилю. Черты лица кажутся острее от напряжения в его мышцах. Он раздражён, хоть на первый взгляд и кажется спокоен.

«Справишься сама. На несколько дней дольше без дочери, но потом всю жизнь в спокойствии без него.» — одергиваю себя, вспоминая, каким непредсказуемым является Ханукаев.

Заставляю себя разжать пальцы и вновь отвернуться к окну. Устало кладу на него голову и закрываю глаза. Чувствую, как нахожусь на краю пропасти, а подо мной постепенно сыпятся камни, лишая почвы. Стараюсь собраться с мыслями и прокрутить в голове план, как оказаться в ближайшее время у Роланда дома, усыпить его бдительность и броситься на поиски флешки. Но три бессонные ночи дают о себе знать, и я засыпаю.

Открываю глаза только, когда Роланд аккуратно дёргает меня за плечо. Встаю, протираю глаза ото сна и застываю, увидев перед собой знакомый вход. Начинаю оглядываться по сторонам, чтобы убедиться, не показалось ли мне. Но не показалось — мы стоим на стоянке аэропорта.

— Мы приехали кого-то встречать? — удивленно вскидываю бровь вверх.

— Отправлять, — смотрит прямо в глаза, раздавливая своей твердостью. — Тебя.

— Что? — из уст вырывается смешок.

— Сейчас мы зайдём в здание, купим тебе билет на ближайший рейс, и ты улетишь отсюда! — поражаюсь, с какой уверенностью он произносит каждое слово, будто я вручила ему все права на свою жизнь.

— Ты, кажется, оглох. Я остаюсь здесь! — повышаю голос, раздражаясь.

— А ты отупела, раз не осознаешь всей серьёзности ситуации!

Хочется плюнуть ему в лицо и рассказать, что на самом деле является серьезной ситуацией, но держу себя в руках. Перевожу дыхание, понимая, что если Роланд что-то решил, то он обязательно это делает. Молчу, смотрю ему в глаза, думая над тем, как бы доходчивее донести, что на этот раз я настроена намного решительнее него.

Как только в голову приходит идея, дергаю ручку двери, открываю её и, схватив сумку, выхожу из автомобиля. Роланд выходит следом и вскоре оказывается передо мной, пока я осматриваюсь в поисках ближайшего такси.

— Как только я решу все, ты можешь вернуться сюда навсегда. Но сейчас ты улетишь из этой страны, поняла меня? — хватает за руку, тем самым заставив посмотреть на него.

— Ты все ещё не понял? — наигранно всматриваюсь в его глаза. — Роланд, моя жизнь не зависит от тебя. Постарайся осознать это как можно скорее, иначе впереди тебя ждёт много разочарований, — стараюсь говорить убедительнее, хотя и не верю собственным словам.

Чтобы подкрепить свои слова действиями, достаю из сумки загранпаспорт, раскрываю его и, схватившись двумя руками за разные углы, начинаю рвать на части. Ариана в Москве, мне не нужно будет тут же улетать обратно к себе в страну, чтобы увидеться с ней, а это значит, что время на восстановление документов у меня есть.

— Что ты творишь? — не успев выхватить его из рук, смотрит на меня разъярённо. И мне хватает одного его взгляда, чтобы понять — он хочет проделать со мной то же, что я сделала с паспортом.

— Надо будет, убью, но останусь здесь до тех пор, пока сама не решу улететь! — заявив, отталкиваю его от себя, прохожу несколько сотен метров и, сев в такси, возвращаюсь в город.

Меня трясёт от злости. Человек нисколько не изменился. Ему все так же кажется, что он имеет право решать за других, не считаясь ни с чьим мнением.

— Это послужит напоминанием, почему ты не хочешь его присутствия в своей жизни, — нервно заявляю самой себе.

Успокоившись, звоню Демиду и, узнав точный адрес, приезжаю к ним. На пороге меня встречает Крис с маленьким чудом на руках. И мое сердце на миг замирает. Смотрю на неё, на её малыша и на подошедшего к ним Демида, и хочу плакать. От счастья и от тоски. Чувствую безграничную радость за ребят, что они обрели свой дом друг в друге, и непреодолимую тоску по собственному дому, заключённому в маленьком тельце с большим сердцем.

— Медея, — расплывается в улыбке Крис и встречает меня с распростертыми объятиями, когда Демид забирает из её рук ребёнка.

Обняв каждого и познакомившись с самым маленьким членом семьи, я следую за ребятами, которые ведут меня в гостиную, где накрыт небольшой стол на четверых. Они приглашали меня вечером в ресторан, где соберутся все их близкие и друзья для празднования дня рождения Лео, но я отказалась, сославшись на работу.

— Ждём кого-то ещё? — ехидно улыбаюсь, понимая, кто будет четвёртым гостем.

— Роланд должен подъехать, — сообщает Крис, улыбнувшись в ответ. — Но ты, видимо, и так знаешь об этом.

— Успели уже поговорить? — присоединяется Демид.

— Успели даже вспомнить, почему друг друга презираем, — усмехнувшись, принимаю бокал вина из рук старого друга.

— Как прекрасно, что ничего не меняется, — весело заявляет Крис.

— По вашей семье так не скажешь. Изменения пошли вам на пользу, — смотрю на лежащего в люльке Лео и не сдерживаюсь от улыбки.

Насладившись в тишине этим осознанием, Демид снова переводит взгляд на меня.

— Выглядишь уставшей, — говорит, проникая взглядом в самое сердце.

— Просто не выспалась. С раннего утра поехала на кладбище. Хотела навестить Эмми, — решаю не увиливать от правды.

— Согласись, Роланд сотворил прекрасное? — с грустью взглянула на меня Крис, улыбнувшись сквозь поджатые от досады губы.

— Прекрасное? — с ужасом и удивлением смотрю на неё. Это она говорит о том, что он стал причиной смерти моей сестры?

— Я про памятник и клумбы для Эмми.

Сердце сжимается в тугой узел. Я и не подумала о нем. Решила, что все было сделано Ренатом Яновичем. Хотя должна была догадаться. Ведь только Ханукаев Роланд умеет, все разрушив, создать нечто такое, что не поддаётся никаким словам — только эмоциям.

— Ты не знала? — интересуется следом.

— Нет, он мне ничего не сказал, — с трудом вырываю из себя слова.

Пытаюсь понять свои эмоции. Но когда дело касается Роланда все становится таким запутанным и сложным, что хочется выть от отчаяния. От ненависти до любви, от злости до смирения и обратно — голова кругом от такого калейдоскопа чувств.

— Прости её. Она не знает всей правды, — извиняется за жену Демид, как только она покидает гостиную с малышом, чтобы переодеть его.

— Я все понимаю, — натягиваю улыбку, не желая сгущать краски в такой светлый для них день.

Он протягивает через стол руку, касается моей ладони и в знак поддержки крепче её сжимает. Возможно, он никогда не умел видеть целостной картины происходящего, но он всегда чувствовал состояние моей души.

Услышав звонок в дверь, Демид отпускает мою руку, встаёт изо стола и идёт встречать гостя. А я, вновь взяв бокал, с нетерпением жду новой встречи с Роландом.

— Где она? — слышу тяжёлые шаги, надвигающиеся в сторону гостиной.

Снова приняв беспечный вид, кладу ногу на ногу и с легкой усмешкой на губах встречаю нервного Роланда, который и не пытается скрыть эмоций. Демид идет следом за ним, хочет успокоить его, кладёт руку ему на плечо, но тот резко отдергивает друга.

— Не вмешивайся, — бросает на повышенных тонах и, зайдя в гостиную, захлопывает за собой дверь.

Словно стихийное бедствие настигает меня, хватает за руку и резко дергает вверх.

— Ты окончательно свихнулась? — шипит, извергая языки пламени из недр ледяных глаз.

— Рядом с тобой разве может быть иначе? — интересуюсь насмешливо, опрометчиво решив поиграть на его нервах.

— Тебе смешно, Медея? — выхватывает бокал из рук, с силой сжимает его в руках, пока тот не разлетается на осколки по полу. По его руке стекает вино вперемешку с кровью, а он даже глазом не моргнул. — Вспомни, чем закончился твой предыдущий отказ от поездки!

Всего нескольких слов, а внутри меня вспыхивает огонь; ярость пеленой накрывает разум. Не верю своим ушам, что он посмел произнести подобное вслух.

— Заткнись! Заткнись, Роланд! — в бешенстве шиплю на него. — Всё трагично закончилось только потому, что ты упрямый баран, который не умеет слышать других!

— Подбирай слова, — берет меня окровавленной рукой за лицо и тянет к себе. — Помни, с кем разговариваешь.

— Смотри внимательно, Ханукаев, — указываю пальцем на пол, где разбросаны осколки, — Это все мы. Лежим разбитые и никчёмные по твоей вине. Именно твоя рука пропитана кровью невинных людей. И ты пытаешься измарать меня ею? — усмехаюсь с отвращением.

— Я пытаюсь не измарать вторую руку. Но если тебе угодно иначе, дорогая Медея, — расслабляет пальцы на моей челюсти, — Добро пожаловать в Россию, — выплюнув каждое слово, отпускает меня и выходит прочь из гостиной.

Быстро подлетев к столу, хватаю салфетку и стараюсь оттереть кровь с лица, пока никто не увидел.

Я ненавижу себя за произнесённые слова. Не понимаю, как пережив и научившись стольким вещам, я не научилась элементарному — сдерживать эмоции рядом с ним. Почему, как только Роланд немного задевает мои чувства, я несусь, сломя голову, причинять ему боль в ответ. Я ведь не считаю его единственно-виноватым человеком в смерти Эмми. Да, он стал рычагом по запуску невозвратимого, но мы с Эрнестом тоже сидели за штурвалом, как и кто-то, третий — безликий и неизвестный моему сознанию. Виноватых много, но от чего-то изо дня в день, я стараюсь убедить себя, а теперь и его, что человеком, убившим Эмми был он, а не тот, кто нажал на курок.

И я очень сомневаюсь, что подобное поведение позволит мне в скором времени добраться до его постели.

— Это рекорд, — заявляет Крис, как только оказывается рядом со мной и замечает, в каком состоянии находится пол, — И двух минут не продержались под одной крышей.

Молча помогаю ей собрать стекло и протереть полы. А после, мы вместе выходим из гостиной и направляемся на кухню, чтобы забрать последние блюда для стола.

— Знаешь, к какому выводу я пришла? — спрашивает, доставая из духовки противень с запеченным пирогом, — Мужчины переживают трагедии тяжелее нас, — поворачивается ко мне, грустно улыбается и, пройдя мимо, подходит к столу.

— К чему ты об этом говоришь?

— Я хочу сказать, чтобы ты не думала, будто у Роланда вместо сердца — камень. Да, он холодный и менее чувствительный человек, но это не значит, что на душе у него нет войны.

— Меньше всего я хочу думать о том, что творится у него на душе, — признаюсь честно.

«Мне бы справиться со своей войной.» — заканчиваю мысленно.

— Прозвучит глупо, отчасти наивно, но я до сих надеюсь, что вы будете вместе.

— И в самом деле глупо, — не желая обсуждать это, я беру тарелку с уже разрезанным пирогом и выхожу из кухни.

За праздничным обедом, я с интересом слушаю Демида с Крис, которые воодушевленно рассказывают мне о том, как они пришли к примирению, свадьбе и ребёнку. Улыбаюсь от осознания, сколько любви должно быть в сердце мужчины, раз он сумел починить и воссоздать старые разрушенные отношения. В каждом его слове я слышу любовь и заботу к своей семье, а в её — трепет, волнение и безграничное счастье. И это согревает меня от собственных холодных мыслей.

Мой взгляд невольно падает на Роланда, когда, спустившись с рук папы, Лео подходит к нему. Сначала малыш тянет ему маленькую игрушку гепарда, в надежде поиграть с ним, на что Роланд отвечает с таким безразличием, что леденеет все вокруг. Ребята нисколько не удивляются его сухости по отношению к ребёнку, что доказывает мне — он всегда ведёт себя так. А когда малыш просится к нему на руки, Ханукаев без доли смущения обращается к Крис, чтобы она забрала Лео.

У меня сердце сжимается от боли, как только я представляю, что он мог проявить такое же безразличия к собственной дочери. Никогда бы себе не простила, если бы позволила ему поступить так с Арианой — внушить ей чувство, что папа её не любит.

В очередной раз убедившись, что делаю все правильно, ограждая его от правды, встаю с места и подхожу к Крис, которая старается успокоить плачущего ребёнка.

— Давай, я попробую его успокоить? — обращаюсь к ней.

Она устало передаёт мне его на руки. Он начинает плакать ещё сильнее, и, прижав его к груди, я окунаюсь в омут воспоминаний. Вспоминаю Ариану в этом возрасте. Вспоминаю, как она капризничала, доводила меня до истерики, а потом своей улыбкой стирала все плохое за собой. Она казалась для меня настоящим, до умиления сладким, ангелом. Я сходила с ума от поцелуев в её пухлые щеки, тонула в её больших голубых глазах и не верила, что моё сердце способно на такую самоотверженную любовь. Порой мне кажется, что вся пережитая мною боль — это плата за огромное счастье с ней.

— Пойдём посмотрим, что на улице происходит, — говорю Лео, не обращая внимание на его каприз. Понимаю, что ему хочется больше внимания от взрослых, которые увлечены общением между собой.

Ставлю его на подоконник, обнимаю сзади и, вдохнув сладкий аромат детской кожи, обещаю самой себе, что ещё несколько дней, и в моих объятиях будет Ариана.

Указывая пальцем на проезжую часть, начинаю эмоционально восторгаться деревьями и мимо проезжающими машинами, стараясь привлечь внимание малыша. И уже спустя минуту Лео успокаивается и весело тыкает вместе со мной пальцем в окно, смеётся и изредка смотрит на меня своими счастливыми заплаканными глазками.

Немного проигравшись с ним, я возвращаюсь к ребятам, сажусь за стол и сажаю ребёнка к себе на колени.

— Тебе идёт быть в роли матери, — заявляет Крис, искренне улыбаясь.

— А может она уже мать, — следом, с улыбкой на губах произносит Демид. — Смотри, как усмирила нашего мужичка.

Сердце замирает от услышанного, хотя и понимаю, что он шутит.

— Чтобы усмирить мужчину, не нужен опыт с детьми, — ухмыляюсь, стараясь скрыть волнение и страх перед проницательностью Роланда, который внимательно изучает меня. Ведь от него никогда не ускользает смена моего настроения.

Мы весело сидим ещё около получаса, а потом Ханукаеву звонят, и он сообщает, что нам с ним пора выезжать в бар, где началась подготовка к съёмкам.

Я прощаюсь с Демидом и Крис, прижимая каждого так крепко, что есть сил, ведь понимаю, что это наша последняя встреча, и, возможно, мы больше никогда не увидимся с ними. Прощаюсь с малышом Лео, мысленно желая ему беззаботного детства и светлого будущего. Я, правда, люблю эту семью особенной любовью. Я не нуждаюсь в их постоянном присутствии в моей жизни, но я нуждаюсь в их счастье, как в собственном.

Когда мы оказываемся с Роландом один на один в машине и проезжаем молча половину пути, я не удерживаюсь и, обернувшись к нему, спрашиваю:

— Не любишь детей?

— А должен? — спрашивает бесстрастно, взглянув мне в глаза.

— Нет. Но, получается, даже ребёнок не способен тебя умилить?

— А почему меня кто-то должен умилять? Тем более, чужой ребёнок.

— Чужой? Это ведь ребёнок твоего близкого друга.

— Не имеет значения.

— А собственный? — вырывается невольно.

— Ты думаешь я так глуп, чтобы заводить собственных детей? — его слова самыми острыми ножами вонзаются в сердце.

— Почему же глуп? — спрашиваю с трудом.

— Я умею учиться на чужих ошибках. С моей работой незачем создавать семью.

Отворачиваюсь к лобовому окну и, переведя взгляд на дорогу, стараюсь перевести дыхание.

— Ты прав. Таким людям, как ты, лучше не иметь родных. Ведь именно они становятся главными мишенями.

— Умнеешь на глазах, — произносит сухо, даже не посмотрев в мою сторону.

И я ведь согласна с ним — он сказал то, о чем я всегда думала, чем руководствовалась при решении держать дочь подальше от него. Но от чего-то на душе всё тяжелее и становится сложно дышать.

— А ты не хочешь сменить работу? — спрашиваю, не удержавшись, и вновь смотрю на него.

— А ты хочешь создать со мной семью? — усмехается, бросив на меня короткий взгляд. — К чему этот допрос?

— Ни к чему. Простое любопытство.

Он ничего не говорит в ответ. Закрывает своим молчанием тему этого разговора, а я больше не решаюсь её открывать.

Доехав до бара, молча выхожу из машины и захожу в знакомые стены, пропитанные атмосферой старого Лондона. Меня окутывает волна прежнего восхищения, когда под музыку рояля я прохожу между столиками и вдыхаю древесно-пряный аромат, рассматривая родной для глаз интерьер, который отреставрировали и сделали лучше.

— Жаль, что ты не стал архитектором или дизайнером, — обращаюсь к Роланду, почувствовав его появление сзади. — Создаёшь с таким же изяществом, что и разрушаешь.

Он не успевает ничего ответить. Нас встречает администратор и, поприветствовав, проводит вглубь ресторана, где сотрудники журнала уже работают над благоустройством помещения для съёмок.

Увидев знакомые лица, вздыхаю с облегчением. Их присутствие, как напоминание, что скоро все будет как прежде, и я забуду обо всем, как о страшном сне.

— Медея, — подходит ко мне помощница с блокнотом в руках, — До вас никто не смог дозвониться, поэтому все звонки были переадресованы мне.

Роланд отходит, дав возможность поговорить наедине. Проходит к мужчинам, пожимает им руки, рассматривая, что соорудили ребята. Это как отдельный вид наслаждения — наблюдать за ним со стороны. Столько магнетизма, твёрдой мужской силы и секса. Заметив, как другая ассистентка с моделью бросают на мужчину заинтересованные взгляды, улыбаюсь. Прекрасно понимаю их внимание, ведь с годами он стал только лучше.

— Аннет сказала заехать вам к ней в офис, — голос Юлианы перебивает все мои мысли, и я вновь обращаю свое внимание на неё. — Рейн звонил несколько раз, сказал срочно перезвонить ему. Это касается модели на съёмку.

— Какой модели?

— Кайи, помощницы Аннет.

Это заставляет меня улыбнуться. Майер тщательно старается скрыть свои истинные намерения, касаемо этой девушки. Когда стало известно, что Кайя заменит меня на подиуме, Рейн просто вскипел от злости и был против такого решения Аннет. Но все было решено, и она прекрасно справилась со своей обязанностью, приковав к себе внимание многих. И сейчас мне более, чем очевидно, что мужчина не хочет, чтобы его прекрасное создание было на виду у всех.

В этом и есть отличие — тебя не сжирает ревность, когда чужие мужские взгляды пожирают твою подругу, но один левый взгляд на желанную тобой женщину разбудит в тебе зверя.

Поблагодарив девушку и забрав у неё папку со всей информацией о съёмках, я прохожу к стойке с вещами.

— Здравствуйте, Медея, — приветствуют сотрудники.

Вежливо улыбнувшись и поприветствовав каждого, открываю папку и изучаю портфолио моделей, чтобы начать рассортировку нарядов для каждой.

Погружаюсь в любимый рабочий процесс, в котором перестаю вести счёт времени. Успеваю поговорить с Рейном, который просит сделать все возможное, чтобы не допустить Кайю к съёмкам. Я отвечаю, что приложу к этому усилия, но на самом деле не собираюсь ничего делать. Лучший способ расшевелить мужчину — вывести его из себя. Так зачем мне мешать естественному процессу зарождения отношений?

После, звоню Аннет для согласования времени моего визита к ней, одновременно помогая ассистенткам одевать моделей, чтобы не была упущена никакая деталь в образе. Когда первая модель оказывается в кадре, проверяю фото, чтобы убедиться, что все выглядит именно так, как было нарисовано в моей голове.

Но даже среди всей рабочей суеты, я чувствую на себе пристальный мужской взгляд, следящий за мной, как хищник за добычей. Роланд сидит в самом углу зала, крутя в руках стакан виски, и смотрит на меня, пробираясь ледяным морозом под кожу.

Не удержавшись, откладываю обязанности в сторону и, сделав вид, что иду на улицу подышать свежим воздухом, останавливаюсь у его стола.

— На мне не осталось свободных мест. Может перестанешь прожигать во мне дыры? — улыбаюсь краем губы и хочу пройти дальше, но он останавливает меня, поймав за ладонь.

— Вы стали смущаться моих взглядов, Медея? — ухмыльнувшись, вырастает передо мной.

— Вы способны поверить в это, Роланд? — отвечаю в тон и высвобождаю руку из его.

— Это меньшее, во что я способен поверить.

— А большее?

— Ты умеешь удивлять, — касается лямки топа, сдвигает ее в сторону, — Любопытно за тобой наблюдать, строптивая. Тебе невыносимо быть здесь, с нами, со мной, но ты здесь, — ведёт пальцем вниз по плечу, заставляя мурашкам пройтись по коже. — Стоишь, терпишь, стараешься быть прежней. Во имя чего?

— Ты ведь все читаешь по моим глазам. Неужели, там нет ответов? — одергиваю его и убираю руку с плеча, замечая боковым зрением любопытные взгляды на нас.

— Боишься, что сообщат любимому, чем ты тут занимаешься? — в его глазах загораются мои любимые огни ревности.

Он издевательски касается моей шеи и проводит вниз к груди, игнорируя мои действия и то, что становится центром для любовных сплетен. Помню, как он ненавидел их и делал все, чтобы не быть на слуху у людей. А теперь? Какую игру затеял? Чего хочет добиться таким поведением? Он ведь думает, что Рейн мой мужчина. А значит, держит сейчас все под своим контролем.

— Расскажи мне, малышка, как тебе удалось заставить Майера прийти ко мне и просить место для съёмок? — тянется губами к уху, — Или он не знает, как ты подо мной стонала?

От последних слов во рту засыхает. Земля уходит из под ног. Дважды за день напоминать своему неудовлетворённому телу о самых жарких встречах с горячим мужчиной — это слишком.

— Роланд, — прерывает наш диалог женский голос.

Оба поворачиваем голову в сторону вошедшей. Высокая, ухоженная и красивая, но очевидно, что уже взрослая, женщина стоит и смотрит на Ханукаева, боясь моргнуть и сдвинуться с места. Ее черты лица кажутся мне знакомыми, но я не могу узнать ее.

Перевожу взгляд на Роланда и содрогаюсь. Наверное, никогда раньше я не видела такого бешеного выражения лица. Он отпускает меня и подходит к ней.

— Ты что тут делаешь? — цедит сквозь зубы, а желваки ходуном ходят на его лице.

Он хватает её за локоть, рывком разворачивает и ведёт обратно к выходу.

— Я хочу видеть Лайлу! — отчаянно отвечает женщина.

Как всегда мое любопытство берет вверх над здравым смыслом, и желая узнать, кто эта женщина, я выхожу вслед за ними на улицу. Они не замечают меня, находясь в слишком эмоциональном состоянии.

— Она моя дочь, Роланд! Моя дочь! — кричит на него. — Я хочу её видеть, поговорить с ней!

Испытываю настоящий шок от того, что вижу перед собой родную мать ребят. Такую красивую, интересную, но такую разбитую собственными ошибками.

— Ты уже давно должна была уяснить, что никто из нас не хочет видеть и знать тебя, — говорит с отвращением в голосе и взгляде.

— Возможно вы с Османом, но не Лайла. Она отказывается идти на контакт со мной только потому, что ты этого не хочешь.

— Умницей выросла. Не в мать.

У меня все органы скручивается от неприятного волнения и обиды за женщину. Боюсь представить, какого это — умолять родного сына, который смотрит на тебя с презрением, чтобы он позволил дочери поговорить с тобой — с человеком, который выносил каждого под сердцем, родил и воспитал.

— Прекрати, Роланд. Не будь эгоистом!

— Это ты мне будешь говорить про эгоизм? — шипит на неё. — Кто достал отца из рук смерти, кто учил Лайлу заново улыбаться?

— Ты сам довёл их до такого состояния! Если бы не скандал что ты уст… — резко замолкает, будто осознав глупость сказанного.

— Так это я виноват? — его губы искажаются нервной усмешкой. — Это я предал отца? Это я скакал на глазах у своих детей голой на человеке, которого мы считали дядей, членом семьи? — он приближается к ней вплотную, и я вижу страх в женском лице. — Лучше исчезни, Стелла, чтобы мои глаза тебя не видели. Или, клянусь, я за себя не ручаюсь!

Женщина молчит, а потом, будто набравшись смелости, произносит:

— Сынок… — меняется в лице, заметив гнев, который вызвало ее обращение. — Твой отец дал добро на встречу с Лайлой, так какое ты имеешь право считать свое решение выше его?

— Раз ты здесь стоишь и унижаешься передо мной, значит имею все права на это! — отталкивает её и хочет уйти.

Но она хватает его за руку, вновь приковав внимание к себе. Смотрит на него глазами полными слез, но Роланд не реагирует, натянув на лицо каменную маску. Тогда, женщина встает перед ним на колени.

— Умоляю, поговори с Лайлой, — говорит срывающимся голосом. — Я хочу побыть с ней!

У меня не выдерживают нервы. Наплевав на то, что потом получу за свой поступок от Роланда, я подхожу к ним и поднимаю женщину с колен.

— Мать на колени ставить — это даже для тебя слишком! — шиплю на него.

Я понимаю его. Со всей его ненавистью и презрением — понимаю и принимаю тысячу раз. Будь я мужчиной, поступала бы именно так.

Но я женщина. И знаю, что бывают мгновения, когда ты, потеряв рассудок, совершаешь непростительные ошибки. Но расплата, даже в случае этой женщины, слишком сурова. Она мать и имеет право на шанс наладить отношения с родной дочерью.

— Ушла отсюда!

— Ты хотел уходить, так уходи сам, — меня трясёт от злости и страха.

— Я с тобой ещё поговорю! — бросает зло и, вновь посмотрев на мать с отвращением, разворачивается и уходит.

Как только он скрывается за входной дверью бара, я поддерживаю еле стоящую женщину и стараюсь обнять, чтобы успокоить от истерики, в которую она впала.

— Не действуют на него ни слезы, ни молитвы. Если вам позволяет Ренат Янович, то лучше бейтесь в закрытые двери Лайлы. Там вам быстрее откроют.

— Зачем я ему сказала эти слова? — закрывает лицо руками. — Зачем обвинила? Он ведь не виноват, — сетует на саму себя.

В её словах я вдруг вижу себя. Ведь легче всего переложить всю вину на плечи, как кажется, сильного мужчины. И только сейчас понимаю, сколько горькой ответственности мы возложили на его плечи. Может Крис права? Может нам и не снилась та война, которую проживает Роланд в своей душе?

От чего-то хочется плакать вместе со Стеллой. Но я лишь стараюсь её успокоить. И когда она перестаёт плакать и благодарить меня за поддержку, я сажаю её в такси и возвращаюсь в бар.

Не найдя Роланда в зале, иду к нему в кабинет. Стучусь, не дождавшись ответа, открываю дверь и, не увидев там никого, вхожу вовнутрь. Осмотрев помещение и весь второй этаж, которые нисколько не изменились и остались все в том же выдержанном и благородном стиле, я решаюсь на безумие. Проверив ещё раз коридор на отсутствие Роланда и его помощников, я захожу обратно в кабинет и подхожу к его рабочему столу. Судорожно начинаю искать флешку, постоянно вслушиваясь в звуки, чтобы не пропустить Ханукаевские шаги. Открываю один шкафчик за другим, перебираю документы, раскрываю все папки, в надежде, что флешка может быть спрятана в одной из них. Но все четно. Ясно, что Роланд не станет прятать нечто важное в открытом столе в открытом кабинете. И хоть я это понимаю, все равно отчаянно стараюсь найти хоть что-то, продолжая верить в свои собственные силы.

Услышав приближающиеся шаги, успеваю лишь привести в порядок документы и закрыть шкаф. Роланд входит в комнату и, увидев меня, сидящую за его столом, подозрительно прищуривается. Замечаю на его лице не остывшую злость.

— Ты что тут делаешь?

— Искала тебя, — встаю, подхожу к нему, — Хотела поговорить, — поправляю воротник его белой льняной рубашки. Вижу, как его дыхание становится ровнее, взгляд, что был полон злости секунду назад, смягчается.

— Хотел бы я удивиться, что ты подслушала разговор, но не могу. В этом вся ты — всегда суёшь свой нос, куда не просят.

— Мы в этом с тобой так похожи, не так ли? — улыбаюсь, стараясь сгладить острые углы. Мне сейчас не до конфликтов.

Оторвав мои руки от себя, отходит, садится за стол и внимательно проходиться по нему глазами, будто проверяя все ли на месте. Становится не по себе от подобного недоверия ко мне.

— Может, стоит поговорить с Лайлой? — начинаю осторожно разговор. Подхожу к нему, касаюсь лица. — Возможно, она боится обидеть тебя, поэтому не идёт на контакт с мамой?

Он замирает, глаза темнеют и, когда мне кажется, что последует очередной ураган, он меня удивляет — берет мою руку с лица, тянет к себе и сажает на колени.

— Объяснять, что это не твоё дело, смысла нет. Поэтому, постараюсь объяснить доходчиво другое — я не хочу, чтобы моя сестра имела связь с потаскухой! — произносит с таким бессердечием, что становится дурно.

С ужасом смотрю на него. Не верю, что сын может сказать вслух подобное о матери, какой бы она не была.

— Ты ведь не знаешь всей правды, — вступаюсь за женщину. — Она могла разлюбить твоего отца и любить этого мужчину. Ты не думал об этом?

— А должен? — берёт меня за подбородок.

Чувствую, что выхожу за грань и могу снова вывести его из себя, но решаю не останавливаться:

— Допустим, я вышла замуж и родила ребёнка, а потом встретила тебя и потеряла голову. И вот я голая лежу в одной постели с тобой — как это характеризует меня как мать? Я ведь предаю мужа, но не ребёнка.

— То есть, — он начинает усмехаться, вновь смотря на меня глазами охотящегося зверя, — Ты меня любишь?

Его вопрос, будто весь кислород из комнаты забирает. У меня застывают все органы чувств. Понимаю, что должна сказать что-то, съязвить, сменить тему, но не могу. Зачем? Уверена, ему не составит труда прочитать в моих глазах ответ на свой вопрос.

— Я шучу, малышка, — продолжает ехидно улыбаться, — Просто следовал твоим словам.

И не дав ничего ответить, притягивает к себе и целует в губы. Обвив шею руками, прижимаюсь к нему крепче и утопаю в нем.

Это так паршиво — любить и сходить с ума по человеку, который является сущим кошмаром, не признающий детей и семейных ценностей. Я это прекрасно понимаю головой, но внутри все тянется к нему, считая его лучшим воплощением мужчины.

Стук в дверь заставляет нас остановиться. И прежде чем успеваю встать с Роланда и привести себя в порядок, дверь в кабинет открывается, и я теряю дар речи, увидев перед собой знакомого мужчину. Как же давно я его не видела и как давно не вспоминала. Кажется, буквально каких-то шесть лет назад — он был самой большой моей любовью и мечтой, а сейчас никакие воспоминания о нем не трогают моей души. Каким же сильным клином оказался Роланд, раз с корнем выбил из меня болезнь по имени Эльдар.