Книжная лавка фонарщика

Глава 53

1 декабря 1899 года

Пока осень уступала место холодным зимним ветрам, а рыжие листья теряли яркость, Эвелин размышляла. Она раздумывала над словами матери, над словами Наоми, над тем, что сказала Уильяму, и над тем, что сделала потом.

Она нервно поправила выбившуюся прядь. Да, она вымещала на Уильяме часть того гнева, который испытывала к отцу, и это было несправедливо. Уильям совершил ошибку и солгал ей — но он не бросил ее, не украл у нее то немногое, что она сама заработала. Отец скрывал вину до тех пор, пока его не вывели на чистую воду, — Уильям признался сам. Отец изворачивался и перекладывал вину — Уильям принял ответственность за свои поступки. Отец искал оправдания и отрицал вину — Уильям умолял ее о прощении.

— Эвелин!

Донесшийся с лестницы голос матери вернул ее к действительности. Она сидела перед маленьким мутным зеркалом в маминой спальне, облаченная в свое лучшее повседневное платье из атласа цвета озерной воды, аккуратно затянутое кожаным поясом. Мать ждала ее, чтобы помочь приколоть шляпку к прическе из кос.

— К тебе гости.

Эвелин услышала торопливые, шуршащие шаги на лестнице — и вот в зеркале появилась леди Вайолет: ее обычно безупречно уложенные волосы были растрепаны, лицо раскраснелось. Ее платье цвета грозовых туч за окном идеально гармонировало с мрачным выражением ее лица, с которым она приближалась к Эвелин.

— Прошу тебя, не ходи завтра на встречу с Натаниэлем, — выпалила она. — Не ходи с ним на чай. Он собирается сделать тебе предложение, и я этого не вынесу.

Губы Эвелин нервно дернулись, и она резко отвернулась к зеркалу. Пальцы, сжимавшие расческу, предательски задрожали.

— Предложение? Это снова какая-то твоя уловка?

— Если бы так! — Леди Вайолет опустилась на кровать Сесилии, и шелка платья всколыхнулись вокруг нее. — Он привез из Лондона кольцо. Безвкусное, конечно, но он будет делать предложение с ним. — Она посмотрела на Эвелин через мутное зеркало, и впервые Эвелин смогла разглядеть все, что было написано на ее лице: каждая эмоция — словно круги на воде, сходящиеся к центру.

— С чего ему делать мне предложение?

— Потому что он любит тебя, — сказала леди Вайолет, откидываясь на кровать и полностью скрываясь за горами серого шелка. — И потому что считает, что ты скажешь «да».

— Он не любит меня, — ответила Эвелин, поворачиваясь на стуле. — И я не собираюсь говорить «да».

Повисла пауза, сопровождаемая лишь шуршанием шелка: леди Вайолет приподнялась, изучающе посмотрела на Эвелин и сложила губы в тонкую розовую ниточку.

— Ты мне не врешь?

— Не вру, — коротко ответила Эвелин. — Он любит тебя. Я поняла это, как только впервые его увидела — когда он ждал тебя в вестибюле гостиницы. Что еще может заставить мужчину приходить туда три дня подряд?

— Может, его просто заставил мой отец.

Эвелин посмотрела леди Вайолет в глаза:

— Может, твой отец заставил его еще и поцеловать тебя в щеку тогда в театре?

Глаза леди Вайолет округлились.

— Я думала, никто этого не видел.

— Я видела, — ответила Эвелин. — И вижу, как он на тебя смотрит. Он любит тебя, но, полагаю, считает, что ты не любишь его.

— Ну конечно, он так считает, — мягко сказала леди Вайолет. — Это я заставила его в это поверить. Я думала, что мы не подходим друг другу: дочь герцога и американец без роду и племени… Это казалось чем-то невозможным, но теперь одна мысль о том, что я могу его потерять… мне невыносима. Мне все равно, что подумает папенька. — Голос ее надломился. — Я хочу быть с Натаниэлем.

— Тогда признайся ему, — предложила Эвелин, подходя к ней. — Иди и скажи ему правду.

Леди Вайолет бросила на нее взгляд из-под светлых, едва заметных ресниц.

— Я знаю, что ты не раскрыла ему наш заговор, — мягко произнесла она. — Я так и не сказала тебе за это спасибо.

— Нет, не сказала, — ответила Эвелин с кривой усмешкой на лице. — Зато сообщила моей матери, что я работаю.

Леди Вайолет поморщилась:

— Ну да. Я думала, что ты раскрыла все Натаниэлю.

Эвелин вытянула вперед руку:

— Как насчет перемирия?

— Перемирия? — Леди Вайолет недоверчиво взглянула на ее руку.

— Именно, — ответила Эвелин. — Но при одном условии.

Леди Вайолет подняла одну идеально выщипанную бровь.

— Иди и скажи Натаниэлю, что ты его любишь. Сегодня же.

Леди Вайолет на секунду заколебалась, переводя взгляд с Эвелин на ее ладонь и обратно.

А затем протянула руку и пожала ее.

Эвелин пребывала в прекрасном настроении, пока не приехала к книжной лавке.

На пронизывающем зимнем ветру трепетали наброшенные на все — на облупившуюся вывеску, на разбитые фонари, на окна с пожелтевшими стеклами — белые простыни. Незавешенными остались лишь дверь с табличкой «Закрыто» и две гаргульи, прячущиеся в тени крыльца.

Попрощавшись с матерью и миссис Биллингем, которые поехали дальше, в город, она на несколько секунд задержалась у входа, пытаясь осмыслить увиденное. Может быть, мистер Мортон передумал оставлять магазин Уильяму? Или долги оказались для книжного слишком неподъемными? Как бы то ни было, все выглядело так, будто магазин закрывался. При мысли обо всех воспоминаниях, связанных с этим местом, о звуке того самого колокольчика в душе у нее заныла тоска. Что же будет с книгами?

Она постучала в дверь и прислушалась. Приближались чьи-то шаги. Вдруг это Уильям? Мысль о встрече заставила сердце екнуть — наполовину от предвкушения, наполовину от страха. Но дверь распахнулась, и вместо него в сумраке проступило лицо Наоми, а над головой раздался чистый, как хрусталь, звон колокольчика.

— Эвелин, — произнесла Наоми подозрительно тихим и нежным голосом, — ты не против, если мы выйдем на улицу и я повяжу тебе кое-что на глаза?

Эвелин нахмурила брови:

— Что ты здесь делаешь? Где мистер Мортон?

Улыбка Наоми стала шире.

— Тут холодно, знаю, но обещаю, что долго мы стоять не будем. Ну что, согласна?

Наоми выскользнула из лавки так, чтобы Эвелин не успела заглянуть в темное и, судя по всему, пустое пространство внутри.

— Ну ладно, — ответила Эвелин, насупившись. — Давай постоим.

— И можно я надену тебе повязку? Доверься мне.

Эвелин посмотрела на шелковый галстук в руке Наоми, а затем перевела взгляд на подругу.

— Я тебе доверяю, — сказала она. — Понятия не имею, что происходит, но я доверяю тебе.

Она произнесла это абсолютно искренне, и, когда Наоми повязывала ей вокруг головы шелковую повязку, сквозь которую действительно ничего не было видно, по ней вдруг разлилось какое-то нежное, необъяснимое счастье.

— Готовы? — откуда-то слева донесся голос Уильяма — и ее сердце, подпрыгнув, бешено забилось.

— Готовы! — ответил другой голос, которому вторил близкий голос Наоми:

— Готовы!

В одно мгновение повязка упала с ее лица и перед ней предстали Джек, Уильям и мистер Мортон, стоявшие по обеим сторонам от двери, каждый с веревкой в руках.

— И… тянем! — скомандовал Уильям, и все как один дернули за веревки. Простыни, скрывавшие окна, вывеску — весь магазин, — слетели вниз, а Эвелин застыла на месте.

Она стояла как вкопанная, пытаясь осмыслить происходящее.

Магазин преобразился до неузнаваемости. Свежая надпись на вывеске сияла золотыми завитками, а прежде потрескавшийся фон теперь отсвечивал густым, черным глянцем, контрастировавшим с белой штукатуркой стен. Некогда разбитые фонари над вывеской теперь источали теплый, медово-желтый свет, заливавший мостовую мерцающими волнами. Казалось, даже окна были новыми: в каждом их стеклышке, словно в зеркальной мозаике, отражалось бледно-голубое небо — но, возможно, их просто отполировали до блеска.

— Что скажешь? — спросил Уильям, вставая перед ней так близко, что она почувствовала сладкий аромат воска в его волосах и свежий запах лимонного мыла.

— Это просто чудесно.

— Это все для тебя, Эвелин. — Он потеребил трясущимися пальцами воротник и предательски надломившимся голосом добавил: — Я так отчаянно хотел вернуться из Лондона успешным человеком, что забыл, как быть тем, кто я есть.

Не отводя взгляда от ее глаз, он взял ее руку и провел кончиком пальца по ее ладони. Тепло его кожи ощущалось даже через тонкую ткань перчатки, заставляя ее сердце трепетать.

— А тот, кто я есть, любит тебя, Эвелин. Всецело. Безгранично. Я перепробовал тысячу способов сказать это — писал и сжигал десятки писем, ибо слов недостаточно. Недостаточно их и для того, чтобы выразить, как сильно я сожалею о содеянном. О том, что солгал тебе, что запутывался в своей лжи все глубже и глубже. Мне хотелось… Мне хотелось показать тебе, как сильно я люблю тебя и как сильно раскаиваюсь. — Слезы уже катились по его бледным щекам, сверкая, подобно жемчугу, в лучах солнца, и ей захотелось коснуться его лица, смахнуть эти слезы. — Скажи, что я не опоздал, — умоляюще произнес он. — Что вы с Натаниэлем…

— Между мной и Натаниэлем ничего нет, Уильям, — ответила Эвелин с мягкой улыбкой. — Был только неловкий бал и тот ужин — на последнем ты даже присутствовал.

Уильям нервно сглотнул:

— Но я видел в театре, как он встал перед тобой на колени…

— Уилл подумал, что он делает тебе предложение, — вмешался Джек.

— Джек, ну бога ради… — сказал Уильям, краснея как мак.

Все это время Эвелин не выпускала его руки, и теперь, переплетя свои пальцы с его пальцами, мягко привлекла его к себе.

— Это не ты должен просить прощения, Уильям, — ласково сказала она. — Я сердилась на своего отца, но выместила свою злость на тебе. А ты этого не заслуживал. Ты заслуживаешь человека, который каждый день будет говорить, что любит тебя, что мы все просто люди, все совершаем ошибки и что тебя будут любить несмотря ни на что. Вот чего ты заслуживаешь, Уильям. Прости меня. — Она посмотрела ему в глаза, мягко прикасаясь ладонью к его подбородку и ощущая его трепет, созвучный ее собственному волнению. — Я люблю тебя, Уильям, — шепотом сказала она. — И буду любить тебя в горе и в радости, в успехах и в неудачах. Буду любить тебя несмотря ни на что. Если ты захочешь быть со мной. Если сможешь меня простить.

На его губах появилась улыбка — такая же теплая, как свет фонаря над их головами.

— Конечно же, я тебя прощаю. Ты прочитала, что написано на вывеске?

Она перевела взгляд на порозовевшие от декабрьского холода лица друзей, на сияющую улыбку мистера Мортона, стоявшего на пороге, а затем подняла глаза. На новой вывеске, озаренной мягким светом газовых фонарей, теперь вместо «Лавки Мортона» изящными золотыми буквами значилось: «Книжная лавка фонарщика», а ниже мелким белым шрифтом была подпись: «Основана в 1899 году У. Мортоном и Э. Ситон».

— Мой прадедушка не хотел, чтобы люди знали, кто он, — мягко произнес Уильям. — Стремился скрыть это. И долгое время я верил, что он поступал разумно. Но больше я так не считаю, Эвелин. Благодаря тебе.

— А еще потому, что во фразе «Книжная лавка Уильяма Мортона и Эвелин Ситон» слишком много букв для такой короткой вывески, — добавил Джек.

— Ш-ш! — шикнула Наоми.

— Я даже не знаю, что сказать, — произнесла Эвелин слабым, надломленным голосом.

— Обещай, что вернешься на работу, — ответил Уильям, поправляя упавшую ей на ресницы прядь волос. — Да, чтобы дела пошли в гору, придется много трудиться, но мы с тобой справимся. Я в этом уверен.

Эвелин тоже была уверена. Она знала, что они будут здесь счастливы, что у них все получится. Да, придется для этого попотеть, да, будут случаться плохие дни, но будут и хорошие, и она будет принимать их все, будет рада каждому дню, потому что она будет рядом с ним.

— Конечно, вернусь.

Улыбка Уильяма вспыхнула, словно луч солнца — яркая и прекрасная. Наклонившись к ней, он прошептал:

— Слава богу, а то я эту вывеску неделю раскрашивал.

— Она прекрасна, — ответила Эвелин.

— Я люблю тебя, — едва слышно произнес он, а затем поцеловал ее — и зима будто отступила, растаяв от жара его губ, нежных, как летний ветер. Тепло разлилось по каждой клеточке ее кожи, выступив на щеках румянцем и заставив сердце биться быстрее.

Позади них Джек издал громкий ликующий возглас, а затем крикнул:

— Ну теперь-то тебе придется послушать мой совет, после такого-то представления!

Уильям отпрянул, его лицо расплылось в улыбке; и Эвелин вдруг поняла, что они все еще стоят у входа в лавку и что на них смотрит вся улица. Но ей было все равно. Она даже помахала рукой Джерри, газетчику, который, приложив два пальца к губам, свистнул так громко и пронзительно, что по всему кварталу прокатилось эхо и у нее зазвенело в ушах.

— Пойдем, — сказал Уильям. — Покажем тебе, над чем мы тут столько работали.

Дверь распахнулась под мелодичный звон колокольчика — его отполировали так, что теперь он сверкал, словно был не из меди, а из золота. Деревянные стены сияли свежим лаком, а над каждым разделом висели таблички, чтобы любой вошедший сразу понимал, что где можно найти. Даже прилавок был натерт до блеска, и на нем уже ждали бутылка красного вина и пять бокалов, вокруг которых все теперь собрались.

— Ну что? — спросил Уильям, беря бутылку. Вино полилось в бокалы, весело журча.

— Это какое-то чудо! — ответила она и, повернувшись к Джеку, Наоми и мистеру Мортону, стоявшим чуть поодаль, спросила: — Вы сами все это сделали?

— Львиную долю сделал Уильям, — ответил мистер Мортон, сердечно похлопывая племянника по спине, отчего тот пролил капельку вина через ободок бокала. — Он последний месяц почти не спал.

— Надо было слышать, как он клял эти таблички, пока их рисовал, — сказала Наоми, усмехнувшись.

— Вышло, конечно, не так затейливо, как у тебя, — смущенно улыбаясь, произнес Уильям. — Тем более я не был уверен, что людям захочется видеть над разделом философии портрет Платона.

— Уж точно не в его исполнении, — сказал Джек. — Получилась какая-то сосиска, но только из самых страшных кошмаров.

— Ну не настолько все было плохо, — возразил Уильям, но Наоми подняла брови и так выразительно взглянула на Эвелин, что та поняла: настолько.

Мистер Мортон посмотрел на Уильяма, затем на Эвелин и произнес:

— Думаю, мой прадедушка гордился бы, что его магазин так любят. Мне приятно знать, что я оставляю его в надежных руках.

Эвелин повернулась. Улыбка ее потухла.

— Мистер Мортон, вы правда уезжаете? Я уже начала надеяться, что это была просто уловка для меня.

— Нет, это правда, — ответил он, поправляя прядь, вырвавшуюся из его хвостика. — Но не сегодня. Корабль отплывает только в конце января, так что тут я немножко приврал.

— А эта поездка как-то связана с теми письмами из Калькутты? — спросила Эвелин. По ее интонации было слышно, что она осознаёт свое чрезмерное любопытство. — Которые мы сразу носили вам наверх?

— Связана, — ответил он. Щеки его едва заметно порозовели. — Потому что человека, который пишет мне эти письма, я сердечно люблю и очень по нему скучаю. И поехать к нему я должен был еще много лет назад.

— Что ж, — сказала Наоми, — значит, это еще один повод отпраздновать! Эвелин с Уильямом берут на себя магазин, мистер Мортон начинает в Индии новую жизнь…

— А вы с Джеком женитесь, — закончила Эвелин. — Кажется, праздновать у нас немало поводов!

— А еще квартира, — добавил Джек, поднимая бокал и чокаясь им со всеми остальными.

— Квартира? — спросила Эвелин.

Уильям бросил на Джека недовольный взгляд.

— Все по порядку, — произнес он.

— Ой, да ладно тебе. — Джек отпил вина. — Хотя бы скажи ей.

Эвелин оглядела сияющие лица вокруг себя и остановила взгляд на Уильяме, который опустил свой бокал.

— Еще мы немножко подкрасили квартиру в мезонине, — признался он.

— Немножко?! — возмутился Джек. — Да мы все там перелопатили!

— В надежде… — громко сказал Уильям, перебивая его, — в надежде, что однажды, быть может, ты захочешь жить тут со мной. Над книжным.

— Квартира большая, — сказал мистер Мортон. — Найдется комната и для меня, когда буду приезжать в гости из Индии. Или для вашей матери, если она захочет переехать с вами.

— И на дорогу до работы будет меньше времени уходить, — добавил Уильям, теребя льняную скатерть.

— Если мы будем вместе жить, то сначала нужно задать кое-какой вопрос, — сказала Эвелин, глядя ему в глаза и слыша стук своего сердца в ушах так громко, что казалось, словно внутри кто-то бьет в барабаны.

Уильям улыбнулся краешком губ.

— Уверен, за этим дело не станет, — сказал он, беря трясущуюся руку Эвелин и не отпуская ее, пока дрожь не прошла.