Крепость на Ловати

«СВЯЗНОЙ»

Стояла пора бабьего лета. По всей обширной поляне летали тонкие прилипчивые паутины. Окружавшая хутор Быково со всех сторон лесная чаща расцветилась и выглядела теперь желто-багряной. Пестрота осеннего одеяния берез, осин, ольхи заслонила собой и как бы отодвинула в глубь леса монотонную зелень сосен и елей. И от этой праздничной пестроты вокруг помолодевшими казались старинные хуторские постройки: хатенка, сарай, баня, деревянный колодезный сруб с нависшим над ним журавлем, даже вовсе уж ветхая топографическая вышка, на жердяные этажи которой приказом руководства было строжайше запрещено взбираться: не ровен час рухнут.　

Партизаны, свободные от постовой службы и других заданий, в этот час отдыхали. Плыла над поляной негромкая песня девчат — бесхитростная и вместе с тем трогательная, рассказывающая о юном пареньке-партизане, геройски погибшем в бою за любимую Родину. Песню эту принесла из очередного похода в Одрины Катя Лобанова, взяв ее текст у Тамары Павловой. Мелодия песни была неоригинальной, а вот стихи, говорили, сочинила сама Павлова. Впрочем, ни для кого не было секретом, что она увлекалась поэзией. Потом полилась задумчивая песня о медсестре, забинтовавшей руку раненному в бою партизану…

В тот тихий вечерний час прибежал с поста запыхавшийся партизан. Не глядя по сторонам, не отвечая на расспросы, стремительно влетел в хату. Спустя мгновение оттуда вышел с ним вместе и торопливо направился в лес Емельянов.　

На тропе, возле которой скрытно располагался один из постоянных партизанских постов на подходах к базе, рядом со вторым дозорным стоял, переминаясь с ноги на ногу в нетерпеливом ожидании, незнакомый человек лет тридцати, одетый в поношенное солдатское обмундирование и старенькую дедовскую телогрейку. Подошедшему, сразу признав в нем начальство, он отрекомендовался связным штаба 22-и армии, присланным для установления контактов с местными партизанами.　

Завязалась беседа, вел которую главным образом Емельянов. Боец-партизан в нее не вступал, хотя слушал очень внимательно.　

— Что именно требуется от нас штабу армии? — спрашивал Емельянов.　

— Просили дать координаты для встречи. А еще заявку: что первоочередное прислать из боеприпасов, одежды, продовольствия, медикаментов. Все необходимое будет сброшено ночью на парашютах в месте, указанном вами.　

Во время беседы со связным Емельянов имел достаточно времени, для того чтобы внимательно разглядеть пришельца из-за линии фронта. Он был рыжим, этот человек. Короткие, отрастающие после стрижки наголо волосы походили на налет ржавчины. Рыжиной отсвечивали заросшие за дорогу щеки. По всему лицу рассеяны красно-коричневые пятна веснушек. Даже глаза его — вообще-то белесые — показались Емельянову будто с легкой рыжинкой. А от груди кверху выбивался из-под расстегнутого ворота гимнастерки большой пук огненных волос. «Ну и ну», — только и подумал Емельянов, едва ли не впервые в жизни встретив такого типично рыжего субъекта. «Человек оттуда» был среднего роста, сбит плотно, кряжист.　

Поговорив, Емельянов счел необходимым пригласить гостя в расположение партизан. А уже когда сидели вдвоем в доме за столом, опять начал расспросы, которые на этот раз касались и самых мелких подробностей. По существу это был скрытый допрос, проверка, которая никогда не бывала лишней в любом серьезном деле.　

— А чем вы могли бы подтвердить свои полномочия? — спросил Емельянов тоном человека, боящегося обидеть собеседника недоверием, но вынуждаемого к тому не зависящими от него обстоятельствами и страдающего от сознания этого. Связной развел руками: никаких документов, по понятным товарищу причинам, он предъявить не может.　

Задавались ему вопросы насчет последних перемен на фронте и в советском тылу: «Мы люди лесные, ничего толком не знаем, нас любопытство мучит». Даже и о вовсе ненужном — это уж просто для маскировки основной темы разговора. Емельянов, внимательно наблюдавший за собеседником, обратил внимание на то, что пришелец на вопросы посложнее отвечает с некоторой заминкой, словно прикидывает в уме наилучший вариант. И ответ, как правило, оказывается чересчур общим, если не сказать невнятным.　

— Ну что же, наговорились вволю, пора и покормить человека, как, товарищ связной? Все-таки после дальней дороги, — со вздохом облегчения подвел комиссар итог беседе. И, пригласив одного из партизан, попросил провести связного на кухню к знаменитому Фединому котлу. А там уже толпились жадные до новостей партизаны, в радостном возбуждении ждали посланца. Ведь из штаба армии! В самом деле, не каждый день доводится поговорить с человеком из-за линии фронта.　

Оставшись один, Емельянов задумался. Ему, заместителю командира отряда по разведке, следовало безошибочно ответить на вопрос: кто перед ним — свой или враг?　

Поводов для сомнений было много. Ну ладно, пусть отсутствуют документы и одежда на связном какая-то сборная — все это можно объяснить конспирацией. Но почему, собственно, он попал прямо в Быково? Ведь, направляясь от линии фронта со стороны Торопца, он непременно должен был прежде наткнуться на людей с центральной базы в Одринах. Да и те товарищи из штаба армии, которые его посылали, надо полагать, ориентировали связного на встречу не с неведомо где находившимися партизанами третьей группы, а с членами подпольного горкома или даже непосредственно с Ермоловичем. Между тем связной на центральной базе не был, иначе пришел бы в сопровождении партизана и с соответствующими указаниями руководства Великолукского городского отряда. И далеко сейчас фронт. Для чего бы в этих условиях штабу 22-й армии интересоваться здешними партизанами, их нуждами? Что касается списка отряда, то он имеется у Абрамова в Калинине. Да и излагая пройденный от линии фронта маршрут, поясняя, как именно вышел к партизанской базе в Быкове, связной многое то ли путал, то ли недоговаривал.　

Что делать? Может быть, следует обыскать гостя. Но сделать это открыто нельзя, не годится. А что, если предложить в бане помыться? Баню, правда, не топили ни разу, поскольку она была с самого начала занята под жилье. Но не в Кострово же вести! А по такому важному случаю можно и выбросить сено да нехитрые пожитки разместившихся в бане партизан.　

Бойцам Федору Ушакову и Александру Агапову было поручено освободить баню, натопить, а потом проводить в нее гостя. Заодно и самим с ним вместе помыться и попариться. Да не торопясь, со смаком, чтобы успеть в предбаннике провести досмотр вещичек подозрительного связного.　

— Понравилась партизанская еда или хуже армейской? — с располагающей улыбкой спросил Емельянов гостя, когда того отпустили от себя столпившиеся на кухне партизаны.　

— А знаете, честное слово, давно не едал так сытно! — явно искренне, довольный щедрым угощением, а возможно, еще более тем, что, кажется, перестали допекать вопросами, ответил связной. И с превеликим удовольствием принял предложение попариться в бане.　

Проведенный тайно осмотр одежды почти ничего не дал. Оружия не оказалось. Внимание могли привлечь лишь клочки бумаги, извлеченные из-под стельки солдатского ботинка. На них был записан маршрут на хутор Быково да проставлены две фамилии. Таких в партизанской группе, да и во всем Великолукском городском отряде не значилось.　

Из бани гость вернулся распаренный и веселый. Но настроение его быстро упало, потому что партизанский командир снова затеял с ним надоевшую до чертиков игру в вопросы и ответы. Пришлось повторять снова и снова:　

— Нас целая группа. Заброшены через линию фронта с заданием штаба армии установить связь с местными партизанами…　

— А это что? — спросил у него Емельянов, выложив на стол бумажные клочки.　

— Это? Разве же и так непонятно? Маршрут. Фамилии — тех, других связных из группы, о которой я только что говорил. — И добавил веско — Если вы мне не верите, не хотите поверить, можете послать своего человека в…　

Он назвал деревню (и она была тотчас отыскана на карте), расположенную на территории Торопецкого района, граничащего с Великолукским.　

— Там мы условились о сборе перед обратной дорогой к своим.　

Назвал и условленный день. А день этот был уже, как говорится, на носу. Времени оставалось как раз столько, сколько надо, чтобы в срок добраться до указанной деревни.　

Емельянов задумался. И, видно, принял какое-то решение, потому что сказал вдруг устало, отказываясь от дальнейших расспросов:　

— Ну ладно. Пока отдыхайте, а там видно будет.　

Но самому Емельянову было, конечно, не до сна. Он вызвал к себе Михаила Кошелева и Федора Ушакова. Первый из них по комплекции ни в чем, пожалуй, не уступал гостю. Был смел и находчив — проверено на деле. Потому, наверное, именно ему Емельянов решил поручить сопровождать пришельца в указанный им пункт. Кошелева он надлежащим образом проинструктировал, вручил пистолет с наказом хранить его при себе скрытно.　

— Если появится хоть малейшее подозрение на обман, стреляй без предупреждения.　

Сориентировал по карте-километровке его и Ушакова, в задачу которого входило следовать за впереди идущей парой и ничем себя не обнаруживать. Федору были выданы две гранаты, нож и пистолет.　

— Все ясно? — строго спросил Емельянов.　

— Так точно! — ответили оба в один голос. Кошелев вынул из кармана гимнастерки партбилет и молча протянул комиссару.　

А наутро состоялся другой инструктаж, при госте, без Ушакова.　

— Товарищ Кошелев! Пойдете со связным к месту сбора его группы. Дождетесь остальных и все вместе перейдете через линию фронта. А в штабе армии ответите от нашего имени на все интересующие их вопросы.　

Распрощались с подчеркнутой любезностью. Емельянов принес извинения и за обыск, и за проявленное недоверие, которое связной, как человек военный, должен понять правильно. Обоим путникам выдали в дорогу хлеб и по большому куску отварного мяса. Ушли Кошелев со связным, а спустя некоторое время следом отправился и Федя Ушаков.　

До чего же томительна полнейшая безвестность! Емельянов даже лицом осунулся. Беспокойство и надежда попеременно то вспыхивали, то угасали. Лишь на пятые сутки вернулись в Быково двое посланных.　

«Связной» оказался лазутчиком гитлеровцев. Это выяснилось в дороге, когда он сделал попытку улизнуть от своего сопровождающего. И это ему почти удалось: хитер и опытен был лазутчик. Но его перехватил бдительный Федор Ушаков. С провокатором было покончено.　

— Да-a, вот тебе и «связной»… — проговорил Емельянов, когда Кошелев закончил свой взволнованный рассказ.　

После этого разговора Емельянов не успокоился. Теперь его с новой силой заинтересовало, чьи же фамилии были записаны на клочке бумаги, найденном под стелькой ботинка мнимого связного. Неожиданно свет на темную историю с фамилиями пролила Настенька Дроздова.　

— Названные в записке — это два полицейских. Они из нашей деревни, но сейчас где-то скрываются — партизан боятся.　

Прорисовывалась многое объяснившая логическая цепочка. Вероятно, предатели незадолго до того побывали в немецкой комендатуре и доложили о появлении в их местах партизан. А гитлеровцы стали искать способ проверки доноса и заодно выявления данных об отряде.　

Если эта версия справедлива, то фамилии двух полицейских на клочке бумаги, обнаруженном у лжесвязного, означали: в случае необходимости он должен был прибегнуть к их помощи. Возможно также, что именно они и провели его к хутору Быково.　

Так или иначе, история с мнимым связным должна была послужить для партизан серьезным предостережением: теперь уж оккупанты не оставят Быково без своего пристального внимания.　

Между тем от подпольного горкома партии последовало указание организовать дальнюю разведку, чтобы изучить, насколько интенсивно используют гитлеровцы железную дорогу. Для выполнения задания послали Галю Метляеву, Надю Борунчугову, Настю Дроздову и Катю Маслобоеву. Девушки пробыли на территории Локнянского и Новосокольнического районов четверо суток и добыли немало ценных сведений о противнике. Один день полностью просидели в засаде близ железнодорожного полотна: считали, сколько прошло эшелонов, отмечали, с какими грузами. Получились некие цифры, которые условно можно было принять за средний показатель.　

^{Катя Маслобоева.}

Движение по дороге было интенсивное. Поезда с военными грузами, техникой и войсками шли от Новосокольников в сторону Ленинграда, обратно следовал в основном порожняк. Что это значило — было понятно каждому. Значительное движение отмечалось также и на старом тракте, ведущем в Ленинград.　

Изучив карту, партизанские вожаки решили провести диверсию на участке железной дороги в районе станции Насва: здесь к ней ближе всего подходил и большак, неподалеку один от другого были два моста через реку Смердель — железнодорожный и шоссейный. Их-то и решено было взорвать.

Операция предстояла не из легких хотя бы потому, что всего лишь в трехстах метрах, в поселке Насва, размещался немецкий гарнизон. Железнодорожный мост круглосуточно охранялся. Прилегавший к полотну кустарник гитлеровцы вырубили, чтобы не мешал обзору. На подступах к мосту со стороны леса они поставили проволочные заграждения, возможно, и сигнализацию. Не исключалось также и минное поле. С учетом всех этих обстоятельств и приходилось планировать операцию. Что же касается непосредственных исполнителей, то здесь двух мнений не было: командование отряда решило поручить ее проведение группе Василия Гусева.　

^{В. И. Гусев.}

В июле группа, возглавляемая В. И. Гусевым, выполняла ответственное задание в районе Невеля, а затем перебазировалась в Великие Луки. В дни обороны города Василий Гусев, Сергей Хренов, Федор Савинов, Михаил Киселев и Василий Марков наравне с другими бойцами сражались в рядах батальона народного ополчения. Добровольно остались затем в городском партизанском отряде. И вот теперь приглашенный А. Н. Емельяновым Василий Гусев склонился над картой. Продумывался в деталях план действий.　

Провел группу до Насвы Харитон Кашин. Притаившись на опушке леса, ожидали, пока стемнеет. До железнодорожного моста было примерно триста метров открытой местности. Чтобы избежать возможных сюрпризов, ее следовало преодолеть по дну реки. Притом двигаться с максимальной осторожностью, без единого всплеска, аккуратно ставя всякий раз ногу, — не дай бог соскользнет с обвешанного водорослями камня! Медленно? Да, конечно. Но зато верно.　

Пока трое из состава группы подходили к мосту по воде, их прикрывали двое других, остававшихся на опушке. Дождавшись, когда товарищи благополучно добрались до места, эти двое направились в обход к шоссейному мосту. Ночь помогала партизанам. После того как без шума сняли часовых, один из наших, встав на плечи другому, дотянулся до настила и подложил под него на край опоры взрывчатку. Кусок огненного шнура заготовили подлиннее, с таким расчетом, чтобы еще до взрыва успеть пробежать кромкой берега до леса.　

Заряд сработал: взрывом сорвало настил моста, изрядно покорежило и саму опору. Почти сразу громыхнуло и в стороне, где был шоссейный мост.　

На станции начался переполох. Одна за другой взлетали в ночное небо осветительные ракеты. Немцы открыли беспорядочную автоматную и пулеметную стрельбу. А затем на опушке леса стали рваться вражеские мины. Послышался яростный лай собак.　

Партизаны, уже будучи в лесу, снова спустились в реку, чтобы запутать след. Потом еще несколько часов отсиживались в укромном месте: нужно было удостовериться, что не ведут за собой на базу «хвост».　

Все пятеро благополучно вернулись в Быково. Их дерзкая вылазка получила всеобщее одобрение. Всех окрылил их успех: вот как при умелой организации можно свалить мост у фашистов под самым их носом.　

Железная дорога на время была выведена из строя. И по тому, как лихорадочно гитлеровцы занимались восстановлением моста через Смердель, было ясно, что дорога им очень нужна. Значит, партизаны не ошиблись в оценке выбранного ими объекта.