Крепость на Ловати

ДИВЕРСИИ НА ЗАВОДЕ

В первые дни войны Ивана Васильевича Васильева мало видели в его домике на окраинной улице Новоселенинской. До позднего вечера был он на заводе, и даже обед приносили ему прямо в цех жена или кто-нибудь из дочерей. Полным ходом шел демонтаж заводского оборудования, и дел было невпроворот.　

Пятьдесят пять лет было токарю-ветерану. Сорок из них отдал он родному паровозовагоноремонтному.　

^{И. В. Васильев.}

О своем предприятии мог сказать с гордостью, что строил его собственными руками. Еще в 1900 году, за год до ввода в действие Главных железнодорожных мастерских (с них начинался будущий завод), пришел на строительство из деревни Каменки подросток Ваня Васильев. На его глазах и его трудом на месте бывшего Волчьего болота поднимались производственные корпуса. А парнишка из бедной крестьянской семьи постепенно превращался в сознательного пролетария.　

Сначала Ваня Васильев был, как и все подобные ему выходцы из деревень, неквалифицированным строителем. Потом выучился на токаря. Со временем стал в своем деле специалистом высокого класса. А потом на заводе уже немало работало его учеников.　

Сам строил когда-то завод, своими же руками пришлось теперь разбирать по винтику станки и механизмы, упаковывать для отправки в глубокий тыл, в далекую Чкаловскую область. Фронт подошел к родному городу. Мало ли что может еще стрястись в скором времени. А кровное свое, годами труда нажитое, оставлять ненавистному врагу нельзя.　

Демонтаж завершили в основном к 16 июля. Одновременно с отгрузкой промышленного оборудования шла эвакуация рабочих и технического персонала. И что ни день — все больше тревоги слышалось в расспросах, которыми донимала старого токаря Мария Митрофановна.　

— Ваня, все ведь едут, — и она называла фамилии рабочих, знакомых ей, либо соседей, которые уже отправились с семьями на восток. — А мы-то когда же?..　

На что Иван Васильевич, изображая полнейшую беспечность, прежде ему не свойственную, бодро отвечал:　

— По приказу Амосова мы едем с последним эшелоном.　

Владимир Васильевич Амосов был начальником Великолукского паровозовагоноремонтного завода. Его авторитетным именем, словно щитом, прикрывался Васильев от докучавших ему расспросов жены об эвакуации.　

18 июля в город ворвались гитлеровцы. Иван Васильевич отсиживался дома. Недолго в городе хозяйничали оккупанты: уже 21 июля город был освобожден Красной Армией. Васильев сразу пошел на завод. Все тридцать три дня обороны трудился не покладая рук.　

Мария Митрофановна понимала, что наши, отбив у врага город, долго в нем не продержатся. Не зря же продолжалась эвакуация. А фашисты в каких-нибудь пяти-шести километрах: что ни день — бомбежки и артиллерийские обстрелы. Горожане едва поспевали управляться с пожарами. И снова, как раньше, жена спрашивала мужа:　

— Когда поедем-то?　

Он отбивался, обращаясь за поддержкой и сочувствием к двадцатипятилетней дочери Анне:　

— Ничего, бог не выдаст — свинья не съест. Правда, дочка?　

— Чертогон-то твой укатил, поди? — продолжала наступать Мария Митрофановна.　

— А вот и не угадала ты, мать! — сразу повеселев, возразил Иван Васильевич. — Здесь он, наш Федор Андреич, никуда не подевался. Сидит в своей Самаре[18], в ус не дует.　

Лишь новость о Чертогонове, в прошлый раз уезжавшем и, стало быть, снова вернувшемся в Великие Луки, несколько успокоила расстроенную хозяйку.　

Ф. А ЧЕРТОГОНОВ　

Чертогонов был старше Васильева на пяток лет. На заводе он начал работать с 1905 года (прежде был землекопом). Вначале обрубщиком литья, а потом — долбежником в механическом цехе. Официальное образование у Федора Андреевича — два класса всего. Но он много и прилежно занимался политграмотой. Во время Ленинского призыва вступил в партию.　

^{Ф. А. Чертогонов.}

В 1927 году Чертогонов стал сменным мастером. Позднее два года был секретарем цеховой партячейки, три года — секретарем страховой кассы, а потом снова вернулся в механический.　

В период коллективизации подолгу находился вокрестных деревнях: агитировал крестьян переходить к новым, социалистическим методам хозяйствования. Наведывался домой только за тем, чтобы помыться в бане да запастись кое-какими продуктами. Жена Александра Ефимовна места себе в те дни не находили: наслышана была о кулацких вылазках, боялась, что убьют мужа.　

В 1936 году Федора Андреевича согнул радикулит. Стал он ходить с палкой. Лечение помогало мало, и пришлось выйти по болезни на пенсию.　

Домик у Чертогоновых (3-я Самарская, 24) невелик: две комнаты и сени, но зато сад — самим хозяином выращенный — и большой, и ухоженный. При доме и огород, много цветов: любят их и хозяин, и хозяйка, и дети — Вера и Антон. Выберется Федор Андреевич в сад, примостится на чурбаке, где дрова колют, набьет трубку табачком и сидит-попыхивает, беспокойную думу думает…　

Не смог Федор Андреевич свыкнуться с домоседством: на родной завод вернулся. Сначала кладовщиком был, потом — в охране вахтером. А годы шли. Они прибавляли седин и приносили с собой новые заботы.　

Когда по заводу был отдан приказ об эвакуации, сын (а он там же работал) поинтересовался у отца, что тот думает делать. Федор Андреевич ответил, что поедет с последним заводским эшелоном.　

15 июля Федор Андреевич проводил сына (из-за слабого зрения тот не был призван в армию), помог ему погрузиться в вагон. А сам…

Весть о том, что Чертогонов возвратился в город и не торопится его покидать, несколько приободрила Марию Митрофановну Васильеву. Однако полностью преодолеть сомнения было выше ее сил. Конечно, ее Ваня, в отличие от Чертогонова, беспартийный. Но ведь беспартийные тоже разные бывают.　

…Когда враг 24 августа вторично ворвался в Великие Луки, Васильев с Чертогоновым находились на заводе вместе с другими рабочими, не успевшими эвакуироваться. Их почти две недели держали в спешно созданном лагере, не отпуская по домам. Потом разрешили, и с полмесяца Иван Васильевич просидел дома.　

Никогда прежде не было у старого токаря столько свободного времени. И, может, именно из-за вынужденного и тягостного бездействия приходили в голову всякие мысли. Завод-то стоит. Да, может, он немцам и ни к чему вовсе?　

Но завод оккупантам понадобился. Не знал Иван Васильевич, что уже на второй день оккупации в город был прислан железнодорожный батальон для проведения на ПВРЗ неотложных восстановительных работ. Но немецкие солдаты явно не справлялись с заданием, а гитлеровское командование торопилось наладить ремонт не только паровозов и подвижного состава, но и танков, и другой военной техники. И тогда стали сгонять на работу население. Несколько групп квалифицированных рабочих были доставлены из различных городов Прибалтики. Продолжались поиски специалистов и в самих Великих Луках.　

И вот однажды в дверь дома на Новоселенинской улице постучали бесцеремонно и настойчиво. Узнав, что хозяин — кадровый рабочий ПВРЗ, за ним пришли оккупанты. Под конвоем был приведен вместе с другими и Чертогонов.　

Ивана Васильевича немцы поставили строгальщиком. После первого же дня работы за ужином он обронил слова, смысл которых прояснился для жены и дочери гораздо позднее:　

— Уж я им наработаю, настрогаю! Будут помнить Васильева. — И, обращаясь к Анне, прибавил столь же непонятное: —Ты, доченька, держись матери, а я как-нибудь выкручусь.　

Скоро поползли среди заводских слухи, будто кто-то портит станки, срывает подачу электроэнергии, подсыпает песок в буксы вагонов. Во время эвакуации не успели вывезти один из компрессоров. Немцы сразу же пустили его в дело. И вот в одночасье вышел из строя этот единственный компрессор (а в компрессорном цехе, между прочим, работал Чертогонов). Все производство остановилось на несколько дней.　

В начале октября в паровозном цехе готовили к обкатке первый отремонтированный на заводе паровоз. И опять невзначай обмолвился дома Васильев:　

— Много на нем не наездят…　

На этот раз Анна догадалась, что сказано это неспроста. И ужаснулась. Но матери, чтобы ее не расстраивать, — ни слова.　

И снова прокатился тайный и опасливый слушок, для одних зловещий, а большинству вселявший радостное чувство надежды, которое заставляет сильнее биться сердце: вышел из строя паровоз во время обкатки.　

В тот вечер, когда Федор Андреевич Чертогонов не вернулся домой с работы, Александра Ефимовна так и обмерла. Никаких сомнений не было: мужа арестовали, кто-то донес фашистам.　

Случилось это при следующих непредвиденных обстоятельствах. Федор Андреевич ненароком наткнулся на двух красноармейцев, которые, по всей видимости, не успели вовремя выбраться из занятого врагом города. Чертогонов помог им укрыться от посторонних глаз в щели, отрытой посреди густого кустарника, и недели две носил туда пищу и воду. А потом отвел их в более надежное место. Об этом знала Александра Ефимовна. Но знал и еще один человек, сосед, предупредивший как-то Федора Андреевича, что тот может накликать беду на весь поселок. Уж не та ли беда пришла?　

На второй день она с семилетним внуком Левушкой стала свидетелем суматошного обыска, учиненного в их доме гитлеровцами. Искали какое-то оружие. И хотя ничего не нашли, хозяйка по неуловимым признакам почувствовала, что надеяться не на что.　

— Ты, матка, не плачь, — повторил ей по-русски переводчик слова старшего из немцев. — Что заслужил, то и получит!

Всю ноченьку после этого горько проплакала Александра Ефимовна. А поутру собрала в узелок кое-что из домашней снеди и, наказав внуку ни на шаг не отлучаться, побрела в крепость — в фашистскую тюрьму, понесла передачу…　

Еще до вражеского нашествия, опасаясь частых бомбежек и артобстрелов, особенно интенсивных в районе, прилегающем к железнодорожному узлу, Васильевы перебрались жить в родную Каменку. Правда, до работы главе семьи дальше, зато спокойнее. Но 9 октября долго и напрасно ожидали хозяина домой. Иван Васильевич в этот день с работы не вернулся. Мария Митрофановна не знала, что и думать. Послала Анну на квартиру к зятю Самсонову — мужу дочери Александры, он тоже работал на заводе. Вернулась Анна со страшным известием: немцы арестовали десятерых рабочих по обвинению в саботаже и диверсиях и там же, прямо на заводе, учинили им строгий допрос. Допрашивали поодиночке. Потом восьмерых отпустили по домам, а Чертогонова с Васильевым отправили в старую крепость, в тюрьму.　

После этого мать и дочь Васильевы ходили туда каждодневно, носили передачи. Удалось однажды даже повидаться. Иван Васильевич уверял их, будто все еще обойдется. Сказал, что сидят они с Федором Андреевичем в разных камерах и что их обоих продолжают водить под конвоем на работу.　

— Ремонтируем паровоз, тот самый. Ну, мы им отремонтируем!　

Спустя неделю на работу водить перестали. И опять оказалось у Ивана Васильевича непривычно много свободного времени. Он не тешил себя иллюзиями. Пришло время подводить итог жизни.　

А она, его рабочая жизнь, тесно переплелась с биографией родного завода. Разве можно сравнивать нынешнюю махину со старыми мастерскими. В двадцати цехах работали перед самой войной почти четыре тысячи человек, выпускали из капитального ремонта по триста паровозов и пятьсот вагонов ежегодно. А литье и поковки? А запасные части и еще разные детали? По всей стране шла слава о великолукском ПВРЗ. А сколько труда вложил в него за сорок лет токарь Васильев! Не напрасно и они с Федором прожили свой век — завод после них остается. И акации с тополями останутся, что сажал в своей Самаре, затевая парк и детскую площадку, член уличного комитета Чертогонов. И дети будут жить дальше: чертогоновские Антон и Вера, Васильевские Анна, Сашенька, Тася, Лиза, Катюша и Митька.　

…21 октября в середине дня прибежала в Каменку к Марии Митрофановне из соседней деревни Рогово женщина, которую и старый и малый одинаково величали Граммофонихой. Прибежала запыхавшаяся выпалила прямо с порога:　

— Я не с добрым к вам. Хозяина-то вашего на заводе сегодня вешать будут!　

Повернулась и убежала.　

Мария Митрофановна еще и сообразить не успела — на пороге два немецких солдата с автоматами: «Геен, матка! Идти на завод, шнель!» Не выдержало опять сердце, ноги подкосились, упала Мария Митрофановна посреди избы без сознания. Солдаты, видя такое, от нее отступились и к Анне. Велели одеться и повели.　

Первое, что увидела Анна при подходе к заводским воротам, — две виселицы, а под ними столы и поставленные на них табуретки. И народ согнан, хотя больше, пожалуй, гитлеровцев. Подъехала, завизжав тормозами, машина. Из нее высадили отца и Федора Андреевича. Отца первым подвели к виселице, связав сначала руки за спиной. Стоял он под петлей спокойно, только все отыскивал глазами своих в толпе. Немецкий палач спросил у него через переводчика, не желает ли он сказать что-нибудь перед смертью — надеялись, наверно, что каяться будет и пощады просить.　

— Погибаю за Родину! — негромко, но твердо произнес отец.　

Хотел он и еще сказать, но не дали: торопливо накинули петлю, вышибли из-под ног табуретку…　

Все это видела Анна как в страшном, кошмарном сне. В глазах у нее померкло. Она стала медленно оседать на землю. Кто-то из стоявших рядом не дал упасть, поддержал. Очнулась от шума, возни и неистовых выкриков на чужом языке. Чертогонов не давал связывать себе руки. Его повалили и били жестоко а потом потащили к виселице. Повесили сразу.　

Взревел заводской гудок. Заторопились по домам после смены рабочие, но, едва выйдя за ворота и увидев виселицы и повешенных, замедляли шаг в угрюмом молчании. To был жестокий расчет фашистских палачей: рабочие, полагали они, должны получить наглядный урок того, к чему приводит неповиновение германским властям.　

Сразу пойти домой Анна не решилась и повернула туда, где жила старшая сестра Александра. Только после того, как обе выплакались, отправилась наконец к матери, через силу заставляя двигаться непослушные, сделавшиеся ватными ноги.　

Обращались утром следующего дня в немецкую комендатуру завода с просьбой похоронить казненных. Не разрешили. Правда, уже назавтра какие-то неизвестные сняли тайком с виселицы труп Васильева и захоронили в сквере неподалеку от завода, поставив на могиле деревянный крест. Чертогонова, видимо, убрать не удалось. Его труп позднее сняли сами оккупанты, а до того времени возле повешенного постоянно маячил приставленный гитлеровцами караульный.　

Десятилетний внучек Василек Самсонов слышал жуткие рассказы взрослых о смерти дедушки от рук фашистов, видел опухшие от горьких слез лица родных. Укладываясь спать, долго не мог уснуть, ворочался под одеялом. А днем шастал по огородам, высматривал что-то в заборные щели. И подкараулил. Проходил по улице немецкий солдат, наигрывая на губной гармошке. Не доиграл до конца: охнул вдруг и схватился обеими руками за налившийся кровью глаз.　

Примчавшись домой, Василек, гордый своей удачей, тут же рассказал матери о том, как выбил из рогатки глаз гитлеровцу. Насмерть перепуганная Александра упрятала мальчика в подвал, строго-настрого наказав сидеть там смирно. И очень хорошо сделала, потому что спустя недолгое время по домам зашныряли гитлеровцы, отыскивая какого-то мальчишку. Не нашли.　

Диверсии на заводе продолжались и после казни Чертогонова и Васильева. Они вызывали большую тревогу не только у местных оккупационных властей, но и у военных чинов гитлеровской Германии. Свидетельство тому — дневниковая запись начальника генерального штаба германских сухопутных войск Гальдера, сделанная им в декабре 1941 года: «…Положение с железнодорожным транспортом: значительно уменьшилось количество прибывающих эшелонов.　Причина — диверсии партизан. В Великих Луках сожжены паровозо- и вагоноремонтные мастероские»[19].　

Организаторами этой диверсии были члены молодежной патриотической группы, которую возглавил Геннадий Фокин.