Крепость на Ловати

ДЕЙСТВУЮТ ПОЛИГРАФИСТЫ

На Великие Луки опускался ранний январский вечер. Заснеженные, промороженные улицы полупустынны, прохожих мало.　

По улице Пушкина, направляясь к центру города, тихо брели две девчушки-подростка и очень похожие: видимо, сестры. Они тянули за собой на веревке пустые детские саночки. Девчушки встречали мать с работы: она сама утром попросила их об этом.　

Перед угловым домом на Пионерской улице, где размещалась открытая в сентябре, уже при немцах, новая типография, они остановились и выжидающе посмотрели на заиндевелые окна. Спустя короткое время к ним вышла Антонина Васильевна Гусева. Наперебой, с ребячьей непосредственностью Женя и Зоя заторопились поделиться с ней своими новостями. Но мать слушала дочерей невнимательно, у нее от своих забот и хлопот голова разламывалась. Она попросила детей еще немного подождать, а сама направилась к небольшому сарайчику за типографией в глубине двора. В нем хранилась всякая всячина, в том числе и дрова, которыми отапливали в зимнее время типографию. Антонина Васильевна вынесла оттуда сверток половиков и положила его на саночки.　

— Мама, что это? — полюбопытствовала младшенькая, Женя.　

— Половики, детки. Грязные они. Повезем домой, стирать буду.　

^{А. В. Гусева.}

Но направились они не к своему дому, а так же, как и тогда, осенью, когда несли сверток из маминого грязного рабочего халата, на квартиру, где проживал нынешний мамин начальник дядя Родион. С ним девочки познакомились давным-давно. Еще до войны, когда типография помещалась на улице Пушкина, и они вот так же бегали на работу к матери — обед принести или просто так.　

Родион Богданов был тихий человек. Про таких обычно говорят: мухи не обидит. И очень добрый к детишкам. Антонина Васильева рассказывала дочерям, что он круглый сирота, воспитывался в приюте, а своих ребятишек у них с женой нет. Как только придут, бывало, Женя с Зоей в типографию, дядя Родион обязательно подойдет к ним и, обтерев ветошью запачканные краской руки, погладит каждую по головке. Такая же, как и он, тихая и приветливая жена дяди Родиона — тетя Маша.　

^{Р. Б. Богданов.}

Спустя два дня после оставшегося неприметным для постороннего глаза эпизода с половиками, отданными в стирку, в городе появились расклеенные повсюду на столбах, на стенах домов и заборах листовки с обращением к населению:　

Текст листовки написал　Василий Илларионович Цветков. В те январские дни 1942 года не ему одному — многим казалось, что недалек день освобождения Великих Лук от фашистской неволи. Разгромив гитлеровцев под Москвой, советские войска развернули мощное наступление на врага. В ходе его были освобождены такие крупные населенные пункты, как Калинин и Торопец.　

В город непрерывным потоком стали поступать раненые гитлеровские солдаты и офицеры. Одни передвигались самостоятельно, других привозили на машинах и повозках. Прикрытые с головой шинелями были уже мертвыми. При виде этого потока каждому жителю Великих Лук становилось ясно, что дела на фронте складываются для фашистских вояк весьма печально.　

Об этом можно было судить и по обстановке в городе. Оккупационные учреждения перебрались из Великих Лук в Невель и Опухлики. Спешно вывозили оборудование паровозовагоноремонтного завода и эвакуировали его рабочих. Заметая следы своих злодеяний, фашисты расстреляли содержавшихся в тюрьме арестованных, спилили виселицы на площади Ленина и в Восьмом городке, угоняли из лагеря на запад военнопленных. В конце января 1942 года в Великих Луках оставалась лишь небольшая группа немецких солдат и полицейских. Передовые подразделения советских воинов-лыжников приблизились вплотную к городским окраинам. Но 27 января в город прибыл срочно переброшенный гитлеровским командованием 277-й гренадерский полк 83-й пехотной дивизии, чтобы держать оборону. Поэтому подошедшим к Великим Лукам спустя два дня частям 257-й стрелковой дивизии не удалось овладеть городом.　

В Великие Луки возвращались оккупационные учреждения. Оккупанты с ног сбились в поисках подпольщиков. Искали их повсюду. Вполне понятно, что не обошли вниманием и типографию, в которой работали русские. И хотя листовки предусмотрительно печатались на другой бумаге и иным шрифтом, негласное наблюдение за полиграфистами усиливалось день ото дня.　

Еще осенью 1941 года, вскоре после появления в городе первой листовки, в типографию пришли новые люди, принятые на работу без согласия поставленного оккупантами старшим Родиона Богданова. Они не имели ни малейшего отношения к полиграфии и не столько работали, сколько следили за работавшими. Одного из таких Егор Колпаков обязан был обучать профессии печатника. Другого приставили к наборным кассам, у которых прежде безраздельно хозяйничала Антонина Гусева. Все это затрудняло работу подпольщиков.　

Утром 19 февраля Антонина Гусева, как всегда, поднялась с постели раньше всех в семье. Сказала пробудившейся бабушке:　

— Ох, если бы не эти проклятые телеги, не пошла бы сегодня на работу!　

— Какие ж такие телеги? — поинтересовалась бабушка.　

Антонина объяснила ей, что по указанию бургомистра надо срочно отпечатать объявление о сдаче горожанами в комендатуру транспорта — телег, дрожек.　

Ровно в восемь Гусева начала набирать заказанное бургомистром объявление. Закончив набор, она быстро огляделась по сторонам. Один из новичков куда-то отлучился, другой безучастно стоял у окна спиной к ней. Антонина достала из тайника другой шрифт и принялась набирать листовку, содержание которой знала наизусть. Текст был невелик, времени на набор потребовалось немного. Гусева обвязала набранную гранку шпагатом и поставила на стол рядом с объявлением, чтобы вместе отнести их печатникам Колпакову и Богданову.　

И вдруг входная дверь распахнулась настежь от сильного удара. Послышалась чужая речь, в помещение ворвались гестаповцы с собаками на поводке. Гусева, ни секунды не раздумывая, рванула за шпагатину, которой был перевязан набор листовки. Улика, казалось, была уничтожена: теперь уже невозможно восстановить содержание текста. Но гитлеровцы обнаружили другой шрифт. Тот, что был на листовках.　

Взяли пятерых. Начались допросы и истязания. От патриотов требовали сведений, но они упорно отмалчивались, все пятеро. Особенно доставалось Цветкову. Гитлеровцы содержали его в камере-одиночке, а на допросах подвергали самым изощренным пыткам. Когда, отступив наконец перед несгибаемым упорством коммуниста, гестаповцы перевели Цветкова в общую камеру, сидевшие в ней арестанты увидели изможденного человека, еле передвигавшего ноги. У него была сломана рука, а лицо превратилось в один сплошной кровоподтек. Но Цветков не был сломлен духовно, он до конца остался стойким борцом за правое дело.　

…Утром к Гусевым прибежала тетя Маша — жена Родиона Богданова. Едва переступив порог, спросила:　

— Тоня дома?　

— Да нет, не приходила, — ответила бабушка.　

— И мой тоже не являлся, — сказала тетя Маша в растерянности.　

Побежали на квартиру к Нечаевым, которые жили за рекой, в районе Новой слободы. Дома застали только сына Лешу. От него узнали, что и его мать еще не возвращалась с работы. У Колпаковых нашли встревоженных Марию Афанасьевну и дочь Валю.　

^{Н. К. Нечаева.}

Антонину Васильевну посадили в подвал гестапо. Бабушка спросила у переводчика, когда арестованных отпустят по домам. «Их будут допрашивать», — ответил тот и скрылся за дверью.　

Миновал день. Гусева домой не пришла. Утром следующего дня бабушка с внучками, приготовив передачу, опять пошла к бывшей гостинице. Носили они передачи и позднее. Караульные брали их охотно, и это радовало. Но однажды Гусевы увидели свою посудину выброшенной на улицу. Значит, гитлеровцы забирают их приношения, арестованная не получает их.　

18 марта распахнулась входная дверь здания гестапо и вышла целая процессия: впереди два солдата с автоматами, затем Колпаков и Гусева со связанными за спиной руками, позади автоматчики и переводчик. Перейдя улицу, все они скрылись за типографской дверью.　

Мария Афанасьевна Колпакова, случайно оказавшаяся рядом, отважилась проникнуть следом. Солдаты только посмотрели в ее сторону, но ничего　не сказали. Через открытую дверь, которая вела в цех, она увидела мужа и Тоню Гусеву.　

Колпакову приказали стать к печатному станку. Когда работа была сделана, переводчик взял один из свежих оттисков и быстро пробежал глазами. Сказал удовлетворенно: «Хорошо» — и милостиво разрешил печатнику-арестанту проститься с женой.　

^{Е. Г. Колпаков.}

Лишь потом Мария Афанасьевна узнала, что именно набирали и печатали в то утро ее муж и Антонина Гусева. Это был приказ о расстреле большой группы великолучан. Среди них значились и подпольщики-полиграфисты.　

Конвоиры снова связали арестованным руки за спиной и повели через дорогу. А утром, едва забрезжил рассвет, на Коломенское кладбище въехали сани. В них сидели люди, а по обеим сторонам саней шли немцы с автоматами и с собаками на поводке. Сани свернули к вырытой накануне и черневшей посреди снежной белизны траншее. Арестованных со связанными руками подняли и подвели к яме. Их было пятеро — трое мужчин и две женщины. Прогремели выстрелы…　

Вот они поименно, пятеро отважных подпольщиков-полиграфистов, чьи имена навеки остались в истории Великой Отечественной войны:　

Цветков Василий Илларионович, 30 лет;　

Богданов Родион Богданович, 50 лет;　

Колпаков Егор Гаврилович, 30 лет;　

Гусева Антонина Васильевна, 38 лет;　

Нечаева Надежда Константиновна, 43 года.　

На Коломенском заречном кладбище оккупанты расстреляли также коммунистов Александра Макарова и Николая Николаева и свыше 20 патриотов-комсомольцев. Среди них были Иван Иванов, Александр Косачев, Александр Овчинников, Дина Минина, Николай Восман, Владимир Бутрехин, Борис Селезнев, братья Сергей и Борис Макаровы, Валентин Поляков.　

Подпольный горком партии узнал об аресте, а затем и о казни членов группы В. И. Цветкова[22] от Деда. Месть, беспощадная месть за гибель боевых товарищей — только таким мог быть ответ великолукских партизан.　

В феврале — марте 1942 года партизаны усилили диверсии на участках железной дороги Великие Луки — Чернозем и Великие Луки — Новосокольники. Крупную операцию провели в марте. Группа подрывников, руководимая П. Устиновым, заминировала железнодорожное полотно на участке Новосокольники — Насва, на разъезде Шубино. Воинский эшелон гитлеровцев подорвался на этих минах.　

Свыше десятка железнодорожных составов пустили под откос за это же время партизаны всех отрядов и групп, действовавших в непосредственном окружении Великих Лук и в соседних районах Калининской области. Пламя народной войны во вражеском тылу день ото дня разгоралось все сильнее.