Крепость на Ловати

РАСКАТЫ ГРОМА

…Шел третий час летней ночи. Сумерки еще только начинали потихоньку разбредаться по своим углам и закоулкам, открывая дорогу новому дню. Светлеющую тишину время от времени будили всплески задорного девичьего смеха, приглушенный расстоянием говор парней, вспорхнувшая где-то неподалеку популярная песенка про Катюшу. Молодежь, возвращавшаяся с танцев из Летнего сада, не спешила расходиться по домам. Зато торопились поспеть к первому рейсу загородного автобуса не сумевшие выехать накануне рыбаки, которых легко распознать по амуниции. Дворники шаркали метлами по тротуарам. И уже загромыхали по мостовой первые колхозные подводы, направляясь в сторону городского рынка.　

Емельянов возвращался с работы. Жил он поблизости, метрах в трехстах от межрайотдела. Ходьбы всего-то минут пять, но после духоты прокуренного кабинета хотелось растянуть эти минуты, и он шел медленно, обдумывая по дороге, как лучше провести наступивший выходной день. В субботу в город приехала опереточная труппа. Грешно, казалось, не побывать хотя бы на одном ее представлении. Но и любимая рыбалка манила…　

В восемнадцати километрах от города, в деревне Колюбаки, жил славный знакомый — колхозный кузнец и старый рыбак Михаил Иванович Кожевников. Рано похоронив жену, дядя Миша остался с сыном и дочерью и за хозяина, и за хозяйку в доме. У него и останавливался Емельянов, приезжая обычно с женой и детьми в воскресные дни. Избушка на берегу озера, лодки — что еще нужно для хорошей рыбалки и полноценного отдыха, когда отключаешься от всех дум, связанных со службой.　

Водились в местном озере щука, лещ, судак. Но и ершишки хороши бывали в ухе, сваренной под открытым небом, прямо на берегу, в большой кастрюле, подвешенной над весело потрескивающим костерком. Правда, не во всякую погоду клев был одинаково удачным. Но, каков бы он ни был, более опытный и потому всегда везучий дядя Миша никогда не отпускал дорогих гостей домой без рыбы. А возил Емельянова в Колюбаки отдельский шофер Леша Румянцев, который и сам был завзятым любителем посидеть с удочкой.　

«Ну и что же все-таки будем делать, Александр Николаевич, а? А давай-ка сделаем вот как: короткий отдых, рыбалка, тоже не затяжная, а вечером — на спектакль». Но отдых на сей раз оказался намного короче ожидаемого: разбудил телефон.　

Зловещее слово «война» потрясло своей неожиданностью. Разум все еще отказывался верить, что на западных рубежах Родины уже льется кровь, горят города и деревни. Сотруднику на мгновение стало страшно За страну, за родной город, за собственную семью. Его поколение не ведало войны, ее ужасов, и вот теперь она властно постучалась в дом. Он медленно, словно опасаясь, что бумажка может взорваться от неловкого и резкого движения, опустил ее на стол и отошел к распахнутому окну. Давая ему, очевидно, возможность как следует осмыслить прочитанное, Емельянов все так же молча продолжал ходить по кабинету.　

Поправляя на ходу рюкзак за спиной, мимо окна пробежал запоздалый рыбак, свернул на мост через Ловать. «Проспал», — невольно посочувствовал ему оперработник, но тут же вспомнил о шифровке. И так защемило сердце, так захотелось вдруг крикнуть что есть мочи вдогонку незадачливому рыбаку: «Вернись! Война!»　

— Вот тебе и «доброе утро», — проговорил наконец Александр Николаевич, словно отвечая на приветствие сотрудника, сказанное еще у дверей. Перейдя на официальный тон, добавил: — Назначаю вас оперативным дежурным. Срочно, по тревоге, соберите личный состав!　

Тот отправился выполнять распоряжение. Первым делом отрядил посыльного за шофером. Потом обзвонил одного за другим всех, у кого были квартирные телефоны. Появившегося вскоре Лешу Румянцева отправил по адресам за остальными. Теперь оставалось ждать. Он прошел в свой кабинет, отворил окно, впустив утреннюю прохладу, сел за стол. Голова по-прежнему шла кругом. «Гады! Заключили договор о ненападении, а сами напали. По-бандитски, из-за угла…»　

…Первым по вызову прибыл Яков Котляров.　

— Что случилось? — осведомился он у дежурного.　

— Не торопись, там узнаем, — как можно спокойнее ответил тот, кивком указав на дверь в приемную Емельянова.　

Следом за Котляровым прибежал Аркадий Постников. Когда собрались все, отправились к Емельянову.　

Оперативное совещание было непродолжительным: дел предстояла уйма, а времени для их обсуждения в обрез. Ознакомив присутствовавших с содержанием шифровки, Александр Николаевич дал каждому конкретное задание в соответствии с предусмотренным планом. Затем, отпустив сотрудников, начальник межрайонного отдела НКГБ проинформировал о поступившей из Калинина шифровке М. Ф. Русакова и горком партии.　

Ровно в двенадцать все работники отдела, предварительно оповещенные, собрались у репродуктора. Советское правительство обращалось к народу Советского Союза с заявлением о том, что Германия, нарушив мирный договор, на рассвете 22 июня вероломно напала на Страну Советов. «Нападение на нашу страну, — говорилось в Обращении, — произведено, несмотря на то что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора.　

…В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь и свободу…»　

Обращение заканчивалось словами, которые вселяли уверенность: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».　

Репродуктор замолчал, но расходиться не торопились, все оставались на своих местах. Подходящих слов не находилось. Обдумывали случившееся каждый про себя, каждый по-своему. Емельянов почему-то перевел взгляд на окно. Он увидел, как от моста, спрямляя путь, не шла, а бежала женщина, в которой Александр Николаевич признал жену одного из своих сотрудников. Вот она, запыхавшись, добралась, наконец, до окна на первом этаже и окликнула мужа. В одной руке она держала сумку с провизией, в другой — большого белого петуха со связанными ногами. Петух крутил головой и стремился высвободиться из пут.　

— Слыхал? — спросила она жалобно, почти по-детски. — Война! — И заплакала.　

Побуждаемые чувством долга, люди покидали квартиры и спешили к месту своей работы. Спустя минуты после прочитанного но радио Обращения к советскому народу пришла к зданию городского комитета Красного Креста член этого комитета Тамара Павлова с четырехлетним сынишкой и двухлетней дочуркой, которую держала на руках. А том, во дворе, становилось все многолюднее.　

Надю Леонову сообщение о начале войны застало на беговой дорожке Летнего сада: начиная с десяти утра здесь проходили легкоатлетические соревнования. Восемнадцатилетняя комсомолка, помощник мастера трикотажно-перчаточной фабрики, она защищала спортивную честь своего коллектива. Надя была и сандружинницей — в феврале с отличием окончила курсы РОККа. Прибежав домой, она вскоре получила извещение, а через час была уже в комитете Красного Креста на улице Карла Либкнехта.　

Туда же спешила и Катя Лобанова. И тоже, как и Павлова, с ребенком. Не на кого оставить трехлетнего Эдика: муж на курсах в Москве. Сама же Катя в этот период заканчивала курсы РОККа: только в пятницу успешно сдала предпоследний зачет, а последний назначили на понедельник 23 июня.　

В комитете Красного Креста девушкам-сандружнницам объяснили создавшуюся обстановку.　

Во второй половине дня в зале заседаний Дома Советов состоялось экстренное совещание партийно-советского и хозяйственного актива. Среди других ораторов на нем выступил и член бюро горкома партии А. Н. Емельянов. Он просил довести до каждого рабочего, служащего и учащегося требование соблюдать полное спокойствие, быть бдительными, пресекать возможную панику.　

Первого секретаря горкома ВКП(б) М. П. Ермоловича 22 июня в Великих Луках не было: он находился в отпуске — отдыхал в Крыму. На второй день войны возвратился самолетом в город и сразу окунулся в многочисленные заботы военного времени.　

Напряженно работала связь. Почти непрерывно поступали различные распоряжения из Москвы и Калинина. Всю деятельность города и района, всю жизнь следовало в кратчайшие сроки перестроить на военный лад.　

Утром 23 июня на всех предприятиях, в учреждениях и учебных заведениях Великих Лук прошли митинги. На них говорили о том, что надо работать по-военному, заменить уходящих на фронт, всемерно повысить бдительность, строго соблюдать светомаскировку. На предприятиях и в учреждениях вводилось круглосуточное дежурство. Работники милиции, добавив к своей обычной форме противогазы, патрулировали улицы. На важнейших объектах была выставлена вооруженная охрана из рабочих — коммунистов и комсомольцев. Приказом городского штаба МПВО Великие Луки были объявлены городом, находящимся на угрожаемом направлении.　

В городе уже шла мобилизация военнообязанных. Одновременно в военкомат стали поступать индивидуальные и коллективные заявления великолучан с просьбой направить их в Красную Армию добровольцами. Так, тридцать сандружинниц, возглавляемых Галей Метляевой, требовали направить их на фронт. Их заявление было напечатано 29 июня в «Великолукской правде». «Все мы преданы своему Отечеству, — писали девушки, — и горим желанием оказать помощь нашей доблестной Красной Армии». Но в просьбе Гале и ее подругам было отказано: много дела нашлось им и на месте. В частности, Метляевой и Лобановой как наиболее опытным поручили готовить новые сандружины.　

Мобилизация была проведена в сжатые сроки. Из Великолукского объединенного военкомата отправились на защиту Родины тысячи военнообязанных мужчин — жителей города и Великолукского района. Уходили на войну и медсестры, только что окончившие Великолукское медицинское училище: девчушки, недавно переставшие играть в куклы.　

Приехавшие на лето в город и его окрестности дачники спешили как можно скорее вернуться в свои　края. Появились беженцы из западных районов страны, стало прибывать оборудование эвакуируемых предприятий. Для того чтобы избежать заторов, понадобилось срочно ввести в действие дополнительные поезда. Небывало возросла нагрузка на железную дорогу. Через станцию Великие Луки один за другим шли на запад, туда, где развернулись кровопролитные бои с врагом, воинские эшелоны. Страна слала на фронт из своего глубокого тыла людские подкрепления, военную технику, боеприпасы. С фронта шли эшелоны с ранеными.　

Уход с предприятии города кадровых тружеников почти не сказался на темпах работы. К станкам возвращались ветераны производства, места ушедших на фронт занимали их жены и сестры, сыновья-подростки. И каждый производственник считал своим почетным долгом работать за двоих, за троих. Месячную программу коллективы двух цехов Великолукского паровозовагоноремонтного завода выполнили досрочно,　к 26 июня.　

24 июня горком ВКП(б) и горисполком приступили к формированию истребительного отряда. Командиром его назначили инструктора горкома партии　Н. М. Вараксова, комиссаром — председателя 　горплана Т. И. Арбузова, начальником штаба — начальника горотдела НКВД М. Ф. Русакова. Отряд был　определен на казарменное　положение: он размещался в здании начальной　школы по улице Розы Люксембург.

Бойцы отряда несли патрульную службу, охраняли важнейшие объекты. Занимались и боевой подготовкой: изучали стрелковое оружие, проводили стрельбы, учились ползать по-пластунски и метать гранаты, готовились к борьбе с возможными парашютными десантами противника. Специальные группы дежурили на крышах домов — на случай нападения на город вражеских самолетов.　

В это же время в городе был создан медико-санитарный отряд, объединивший все санитарные дружины. Возглавила его Т. Н. Павлова, исполнявшая обязанности председателя городского комитета Красного Креста. По линии МПВО были приведены в боевую готовность все газобомбоубежща, расставлены указатели их местонахождения.　

Великие Луки готовились к серьезным испытаниям.

^{Т. Н. Павлова.}