Крутая волна

IX

Чуть свет к неводу Утенова на берег пришла Серафима, великанша, в короткой, из мешковины юбке. Толстые красные ноги ее были босы, она ходила босой вплоть до заморозков, зимой вовсе не показывалась на улице. За спиной она несла глубокую корзину из дранки. За Серафимой шел маленький, в заплатанном пиджачке, ее муж Важненький, как звала его Серафима. На нем полотняный фартук из старого паруса, на ногах — перевязанные веревочкой опорки, не гнущиеся закоженевшие головки сапогов. Сзади, неловко подпрыгивая на ходу, в высоких рыбачьих сапогах, в ситцевом платье, раздувавшемся по ветру, шла их пятнадцатилетняя дочь Маня, на голове у нее был широкий платок, завязанный подмышками.

Серафима оглянулась по сторонам и, не видя никого на набережной, довольная, промолвила:

— Слава богу, пришли первые! Помог бы господь рыбку наловить, — она поставила корзину на землю и, вынув узелок, прошептала над корзиной: — Озеро бы рыбы, река — молока. Будьте вы, мои слова, крепки и лепки отныне и до века. Заключаю крепким замком и ключ в воду.

Важненький устало опустился на бревно. Подошла отставшая Маня; Серафима села рядом с мужем, развязала на коленях узелок, вынула кусок хлеба и десяток пареных ершей, круто посыпанных солью. Подставив чурбан, Маня села напротив матери. Серафима разделила хлеб пополам и половину отдала мужу, другую разломила с дочерью. Ершей Важненькому дала пять, Мане — три, себе оставила два.

— Лучше здесь поснедать, чем опоздать, — сказала она. — Кушайте на здоровье! Сладкая ежа не придет лежа.

Важненький быстро съел хлеб и рыбу, Маня давилась костями. Серафима ела долго, откусывая крохотные кусочки хлеба и посасывая ершей с хвоста.

Когда она закончила свою порцию и сложила платочек, в котором была завернута раньше пища, Важненький сказал:

— Покурить бы теперь недурственно!

— Теперь можно, — Серафима достала из кармана юбки полинявший черный кисет с вышитыми крестиком словами: «Кого люблю, тому дарю». Оторвала клочок газеты и подала Важненькому. Тот живо подставил клочок желобком. Серафима насыпала в желобок табаку. Ей показалось много, и она отбавила табаку; муж покорно следил за ее движениями. Серафима сложила кисет и снова сунула его в юбку.

Важненький закурил, сладко жмуря маленькие глазки. Серафима заметила:

— Вот, Важненький, хотел курить сразу с постели. Разве после еды не лучше? Голова меньше кружится. Правда?

— Совершенно прависсимо, — произнес Важненький. Он когда-то работал на почте сторожем и перенял от чиновника, своего начальника, эти слова.

— Приляг, Маня, поспи! — Серафима положила голову дочери к себе на колени и закрыла зябкую спину полой своего непомерно широкого ватного пальто. Маня сразу уснула.

Важненький, выкурив цыгарку, тоже прилег на колени жены сбоку. Серафима прикрыла и его другой полою пальто. Она сидела над мужем и дочерью, как наседка, зорко поглядывая по сторонам.

На углу здания исполкома показался Егор Байков с тринадцатилетним сыном. Комбед не хотел включить сына в список артели, но Егор слезно умолил, ссылаясь на многосемейность. Он готов был взять на ловлю и другого сына, но в этом ему отказали.

Завидев Серафиму, он подошел к ней и с завистью сказал:

— Втроем поедешь?

— Да, всех взяла. Маню одну не оставишь дома. Вдруг ее напугают злые люди? А Важненький — он ловок, не смотри, что с наперсток. Мал золотник, да дорог.

Егор не стал противоречить. Он знал, что переспорить Серафиму было невозможно. Сама она не уступала в силе троим рыбакам. До замужества лет десять ловила рыбу с отцом и справлялась с делом, как заправский рыбак. В девках была некрасивой — в сажень ростом. Никто из парней с ней не гулял. Она выбрала Важненького, подкидыша-сироту, забитого нуждой парня, и женила на себе. Забросив после отца рыбную ловлю, Серафима круглый год вязала сети. Важненький топил печь, пек хлебы, готовил обед, мел пол, носил воду — был поставлен женою на домашнее хозяйство. Войны с немцами она не заметила — вязала сети, не выходя из дома. Но последствия войны увидела — перестали сдавать вязку: рыбаки или вязали сети сами, или совсем не готовили сетей, — не было материала. Она хотела снова начать ловить рыбу, но никто ее не брал. Комбед предложил ей ловить артелью. Она согласилась без колебания. «Невода-то почти все мои — я вязала», — сказала она в исполкоме и записалась в артель.

Егор с уважением смотрел на ее широкие плечи.

На набережной начали появляться люди. Показалось краешком солнце. Красные лучи скользнули по бурому озеру. Пришел Яков Сапожков с Гришкой. Увидев новых ловцов, он, не стесняясь, разразился бранью.

— С вами не три пуда на человека, как вчера с Игнатием Федоровичем, выловишь, — фунта не поймаешь. Невода не вытащить. Не поеду я!

— Можешь идти домой, — сказал подошедший Илья Фенагеев. — Мы не держим. Сказал аль нет? — крикнул он. — Честью прошу!

— Да я что, я ничего, — пробормотал Яков, вспомнив вчерашнюю рукоятку нагана у Ильи за ремнем. — Я только к слову, что у Игнатия Федоровича рыбаки подобраны лучше.

— Ну, и иди к нему!

Серафима разбудила Важненького, Маню и поднялась с бревна.

— Кто за хозяина будет? — спросила она Илью. — Пора собирать невод да ехать.

— Лука Антонович, — гордо сказал Илья. — Он за хозяина.

— Что же его нет?

Евсин пришел вместе с Федором Жгутовым, они принесли парус.

— Вчера и забыли о парусе молвить, у Игнатия второй нашелся, — сказал он артели. — Вот, отобрали с Федором.

Весь день провели на ловле. Иногда было тяжело: некоторые тянули тетиву слабо. Лука Евсин, посмеиваясь смотрел на новых ловцов и думал про себя: «Пить-есть надо». Но разве годятся на рыбачье дело — Маня с тонкими красными ручонками, Важненький — не человек, воробей, задор и силенка птичья. Сынишка Байкова… Зато босая Серафима, грузно ступив на борт неводницы тянула мокрую сеть за троих.

Вечером артель сдала рыбу в кооператив. Наловили больше, чем вчера. Лука Евсин хорошо знал озеро и запускал невод в добычливых местах. Получив свою долю рыбы, Серафима и Важненький степенно несли ее домой. Еще вчера Маня ходила за подаянием на берег, было стыдно и обидно просить, хотя они всю жизнь вязали сети, которыми ловили рыбу богатые. Жена Ильи Фенагеева, худая изможденная женщина с кучей малолетних детей, встретила мужа; ей также не нужно было теперь клянчить подаяния.

Но не все рыбаки сдали улов на кооперативную базу. Иван Жгутов не досчитал с десяток неводов и мутников, не сдавших ни одного фунта снетка. Не было в списке сдавших улов и Игнатия Федоровича Утенова.