Крутая волна

XII

На другой день играющие на пригорке дети первые увидели приближавшуюся от Толбиц лодку. Они всмотрелись.

— Лунин! Лунин едет!

— Бежим к Жгутову!

— Дяденька Иван! — кричали они под окнами. — Лунин едет!

Иван Жгутов без шапки выбежал на улицу. Он бросился к пристани, сорвал с причала первую попавшуюся лодку. Ребятишки сели вслед за ним. Лодка помчалась навстречу Лунину.

Александр Васильевич, завидев Ивана, встал на корму и махал шляпой. В драповом потертом пальто и сером шерстяном шарфе, обмотанном вокруг шеи и заправленном за борт пальто, лет сорока пяти, Лунин был похож на старого сельского учителя, отслужившего лет двадцать пять в школе. Очки в серебряной оправе, подстриженная аккуратная бородка, приветливые глаза — все в нем говорило о мирно настроенном спокойном человеке. Перетянутое солдатским ремнем пальто и висевший сбоку пистолет в кобуре как-то не вязались с его общим невоинственным видом.

Лодки столкнулись, и Иван, не вытерпев прыгнул в лодку Лунина.

— Что тут было у нас!.. Что было!..

— Два вагона хлеба привез… уже на станции, — сказал Лунин, поправляя очки, сбитые Иваном, когда тот обнимал и кричал на радостях от встречи.

— Греби сильней! — обернулся Иван Жгутов к ребятам. — Всех накормим! Нажимай!

Александр Васильевич с улыбкой смотрел на Жгутова. А тот тряс рыжей бородой и с силой выгибался, откидываясь назад с веслом.

— Вчера едва восстание не случилось… Беда! — сообщал он Лунину. — Рыбы насушил много. Без хлеба не отправить бы.

— Так и сделаем. Туда в лодках рыбу повезем, оттуда — хлеб, — ответил Лунин.

На пристани уже скопился народ, узнав о приезде Лунина. Всем не терпелось узнать, привез ли Александр Васильевич хлеб. Он сказал об удачной поездке: по народу будто волна прокатилась:

— Два вагона!.. Два вагона!..

— Хле-еб приве-е-езли-и!

Александр Васильевич, стоя в толпе, уже отдавал приказания Ивану Жгутову. Говорил он спокойно, тихо, не торопясь.

— Сейчас же отряди трех человек с винтовками на охрану вагонов. Десять человек на выгрузку. Пусть ребята возьмут с собой рыбы, там сварят, здесь с обедом не задерживаются. Все свободные лодки направить с рыбой на материк. О доставке на станцию я договорился с береговым исполкомом, лошади к тому времени будут на месте. Давай действуй!

Александр Васильевич Лунин до революции был рабочим патронного завода в Петрограде. В семнадцатом году послан в Псков. В феврале 1918 года он покинул Псков с последним поездом, когда первые колонны немецких войск подходили к вокзалу. Подъезжая к ближайшей от города станции, он вскрыл пакет, в котором находился приказ Губкома о его работе. Приказ был короток. «В целях снабжения Петрограда рыбой, приступить к организации рыбачьего населения на островах Псковского озера…». Александр Васильевич простился с товарищами, ехавшими дальше к Гдову, вышел из вагона, проворно зашагал по тропке и скоро исчез за поворотом в темном густом осиннике.

И вот он создал на острове ячейку большевиков. Лунин восхищенно следил за Иваном Жгутовым, распоряжавшимся отправкой рыбы и приемом хлеба.

Как только первые лодки с хлебом были выгружены в кооперативную лавку, сразу же началась выдача муки за сданную рыбаками рыбу. С островов Верхнего и Талавенца также приехали за мукой. На Талабских улицах было в тот день многолюдно, оживленно, весело, как в праздник.

Яков Сапожков с трудом вытащил из лавки три мешка муки и поставил их под навесом у амбара. Его сын Григорий работал на погрузке рыбы на станции; старику помочь было некому. Выпачканный в муке, потный, запыхавшийся Яков, довольный, оглядывался кругом, соображая, как бы перетащить мешки домой. В это время к амбару подходил с женой Лука Евсин, катя перед собой тачку. Дочери Евсина тоже были на погрузке.

— Лука Антонович! — взволнованно крикнул Яков. — Одолжи тачечку!.. Пока получаешь, мигом домой слетаю!

— Получил? — завидя мешки Якова, спросил Лука.

— Без всякого обмана! Как в аптеке, так и тут, — сорок фунтов, так и пуд.

— Ну, ну! Давай, грузи! — подкатил Лука к мешкам тачку. — Мы с маткой сюда же повытаскаем. Ты поживей!

— Одна нога здесь!.. Помоги, пожалуйста! — ухватился за мешок Яков.

Лука подхватил, жена его придержала тачку, и мешки погрузили. Яков взялся за ручки тачки, но не мог сдвинуть с места.

— Что? — захохотал Лука. — А помнишь ломтик хлебца Игнатия Федоровича? Должно, полегче был?

— Легче, — пыхтя ответил Яков. — Что же делать-то?.. Гришка на озере…

— А то, что мне придется тебе помогать… Вот что делать, — сказал Лука и привязал к передку тачки веревку. — Тяни за веревку, а я возьмусь за рогаля!

Яков передал рогаля тачки Луке, сам взялся за веревку. Они стронули с места тачку и покатили к дому Сапожкова.

— Веселей! — покрикивал Лука, объезжая попавшийся на дороге камень. — У Игнатия ходил и у меня походи… Тяни, потягивай, и то и подхлестну!

— Своя ноша не тянет! — запыхавшись, отвечал Яков и, тяжко сгибаясь, подкатил тачку к крыльцу своего дома.

Они внесли мешки в чулан, и Яков высыпал муку в ларь. С довольством обеспеченного человека, он, как завороженный, брал в совок пшеничную муку и, подняв, с удовольствием втягивал носом ароматный запах.

— Никогда у меня в ларе столько не было пшеничной муки… Сам знаешь… Бывало к празднику у Ширина десять фунтов возьмешь, осьмушку чаю, фунт сахару… Вот и все… А теперь… Батюшки? Ну, и Александр Васильевич, как для бедного человека старается… Гляди-ко, съездил в Питер, потом в Пермскую. Довез ведь до нас… А?.. Что за люди, что за люди!

— Орлы! — сверкнул глазами Лука. — Таких людей не бывало у нас.

— Да, — подхватил Яков. — Доверь-ка два вагона муки Утенову, да он бы в дороге распродал, нажился, и поминай, как звали его… А тут Лунин как в стареньком пальтишке уехал, так в нем и приехал. Да на любой станции за мешок муки лисью шубу мог бы обхватить. Вот, Лука, люди! Откуда взялись!

— Из народа для народа трудятся. Вот что, — отважно сказал Лука.

— То верно… За такими пойдем! Пойдем, ведь?..

— Да уж идем… Что ты? Артелью ловим. Мы, народ… за нашу власть горы свернем… Эх, ты!..

— Я-то стар… А Гришку куда угодно отпущу… Накажу — воюй, и пойдет! Благословляю, вот как, — сунул совок в муку Яков. — Вот как мы! — повторил он. — А я-то у Игнатия Федоровича век ловил, на его кусочки хлеба смотрел, чтобы накормил… Пес, он всю жизнь меня надувал, за копейки трудился… И все был в долгу… Никак из долгов не мог выкарабкаться… Что за история? У Шигина, бывало возьмешь на книжку… Месяц не отдай — из десяти рублей живо двадцать вырастет… Проценты, говорит… Как-то с полгода хворал, на озеро не ездил… Сто рублей написал, а и всего-то рублей на сорок взято было… Пойдем, тебе помогу… Какой праздник! — выходя из дому, не умолкая, говорил Яков. — Теперь ловить, ловить рыбу для питерских рабочих. Гляди-ко, уделили нам хлеб, хоть и сами маются… Уделили… Без обмана, на совесть… Теперь ведь я Жгутову верный работник. Понимаешь?

— Давно бы так! — ответил Лука, берясь за тачку. Постоял на месте и, смотря на худое сморщенное лицо Якова, добавил: — Завтра вдвое против прошлых раз наловить надо.

— Что-то теперь запоют кулачки наши? Больно уж отговаривали на озеро ехать. А? — посмеиваясь, спросил Яков.

— Притихнут на время… Жди другого подвоха, — ответил Лука.

— Думаешь?

— А как же… Не любо им, ой, как не любо!

— Еще бы, — подтвердил Яков. — На нашей улице праздник! А, бывало, они всю жизнь праздновали.

— Вот то-то! Держи ухо востро. Утенов еще силен.

— Чем же? Лодки и сети взяли.

— А тем, что своя рубашка ближе к телу. Вот чем!.. Смекнул?

Лука хитровато глядел на Якова. Яков долго раздумывал, потупив голову.

— Мудреный ты, — тихо произнес он наконец. — Загадками говоришь. Вон Жгутов, тот скажет всем понятно.

— И я к этому, чтоб до нутра дошло.

— Ну?

— А почему силен был Утенов? А?.. Почему? Мы все вразброд жили. Мы — беднота, а тоже каждый только о себе думал. Каждый карабкался в жизни, как привелось… Поодиночке нас и скручивали. Для каждого своя рубашка была ближе к телу…

— А!.. Вот оно что! — воскликнул Яков.

— И Утеновы будут долго жить, пока мы не изживем помыслов только о себе… Понял?

— Понял!

— То-то! Покатили за мукой! — Лука толкнул тачку с места, и они пошли к амбару.

Весь день носили из склада на берег бочонки и ящики, с рыбой, везли по озеру, а дальше перегружали на лошадей и двигались на станцию. Разгруженные из-под хлеба вагоны наполняли рыбой.

На станции дымились костры, в больших котлах варили уху. Поздно ночью последние лодки с хлебом причалили к острову.

Этой же ночью Лунин собрал коммунистов. Пришли Иван Жгутов, Авлахов и Осип Булин. Тогда было всего четыре большевика на всех трех Талабских островах.

Постукивая карандашом по столу, Александр Васильевич говорил медленно, с большими паузами, повторял главное.

— Старое без борьбы не умирает, — сказал он. — Скоро мы будем праздновать первую годовщину пролетарской революции. За один под изменилось лицо страны. У нас на островах уже не Шигины властвуют над рыбаками. Мы боремся со всяческой эксплоатацией, ставим на ноги бедноту. Посмотрите, как ожили такие труженики, как Лука Евсин. Они уже по-хозяйски смотрят на мир. Они поняли, что могут жить без господствующих классов. И как они хорошо, вольготно заработали. Комбедовские невода выловили рыбы больше всех остальных неводов. Эти рыбаки уже нашли свое место в жизни. Пройдет еще годик, и у нас будет десяток артельных неводов. Пройдет пяток лет, и люди будут удивляться, как это они работали на хозяев, как они позволяли наживаться на их труде, как это управляли государством буржуазия и помещики, а народ был забит и в нужде?.. Вот это, товарищи, главное в нашей повседневной разъяснительной работе среди населения. Пусть люди почувствуют всем сердцем, что они — хозяева своей жизни. И тогда они никому не дадут права сесть на шею, поворотить на старое.

Лунин передохнул, вынул из внутреннего кармана карту, разложил ее на столе и, указывая на карту, продолжал говорить. Голос его стал строже, в глазах вспыхнули огоньки.

— Смотрите, вот, — обвел он рукой границы страны. — Здесь враг. Он окружает нас кольцом, стремится задушить. Кто наш враг? Внешний — это в данный момент англо-французский и японо-американский империализм. Этот враг наступает на Россию сейчас, он грабит наши земли, он захватил Архангельск и от Владивостока продвинулся до Никольска Уссурийского. Этот враг подкупил генералов и офицеров чехословацкого корпуса… Капиталистические хищники, идя в поход на мирную Россию, рассчитывают на союз с внутренним врагом советской власти. Но они просчитаются. Мы идем в последний решительный бой.

— А почему в последний? — Спросил Иван Жгутов. — Думаешь дальше пойдет гладко?

— Нет не думаю. Предстоит долгая трудная борьба. Против нас восстал самый многочисленный из эксплоататорских классов — кулак. Кулаки зарывают хлеб в землю, гноят хлеб, лишь бы измором свергнуть советскую власть. Да что далеко ходить за примером. Кто к тебе, Жгутов, в окно камень бросил? Кулак. Кто хотел сорвать заготовку рыбы для питерских рабочих? Кулак. И, надо думать, Петр Ионыч да Утенов тут не последнюю роль играли. И поэтому бой против кулаков мы называем последним решительным боем. Это не значит, что не может быть многократных походов чужеземного капитализма против советской власти… Могут быть. Но тем решительнее надо бороться с кулаком.

— А здесь что вы делаете, товарищи! — говорил с упреком Лунин. — Этакая беспечность. Да вас однажды ночью поодиночке перережут кулаки. Разве вы не понимаете? Эти любезные Шигины, Игнатии Федоровичи спят и видят, когда придут белые.

— Что же делать? — спросил Иван Жгутов.

— В Пскове уже окончательно создалась белая армия. Вот-вот выступит в поход на Петроград. Силы у них слабы, ждут помощи немцев. Но немцы завязли на Украине, скованы западным фронтом, помощи сейчас дать не могут. И все-таки белые выступят, чтоб оттянуть наши силы с других фронтов. Что делать, Жгутов? Тебе — заготовлять рыбу и отправлять, отправлять в Петроград, вот твое дело… А что у нас поделывает военный комиссар Авлахов? Списочками, учетом военнообязанных занимается…

Авлахов покосился на Лунина.

— Надо тоже подготавливать… — сказал он глухо. — Вот скоро еще два года молодых будем брать. Федьку своего снаряжай в армию, — обратился он к Жгутову.

— Давно пора, — ответил Иван, — здоровенные парни. Идешь вечером мимо, чайная так ходуном от пляски и ходит.

— Авлахов, завтра же мобилизуй молодежь для прохождения военной подготовки, создай военный отряд. Раздать оружие. Половине отряда дежурить в исполкоме, другой — отдыхать по домам. Организовать круглосуточный пост для наблюдения за озером, Осипа Булина — помощником Авлахову.

— Позволь вопросик, — заметил Авлахов. — Остров ведь все-таки… Кругом вода.

— Ну? — отозвался Лунин.

— Мало силы у нас будет. Ведь я четыре года воевал. Знаю, что такое бой. Необученная молодежь да десяток бывших солдат… Не уйти ли с отрядом на материк и соединиться с частями Красной Армии… Можем оказаться отрезанными?..

— Можем, — согласился Лунин. — Но нельзя, товарищи… Нет приказа, значит уйти нельзя. Да и как это остров оставить, подарить белым! Да и вся-то страна наша, как остров среди контрреволюции, — с воодушевлением сказал он. — Остров, о который разобьются все вражеские корабли, плывущие для разбоя.

— Да, нельзя оставить, нельзя оставлять, — твердил про себя Иван Жгутов, идя ночью домой.