Крутая волна

VIII

В тот восемнадцатый год в любой крохотной деревушке страны было необычайное оживление. Люди, точно проснувшись, впервые увидели мир. Всем хотелось больше знать, лучше понять, что случилось. До революции молодежь острова летом гуляла на улице, зимой ютилась на посиделках в накуренной избе. В купеческих просторных комнатах когда-то устраивались балы с музыкой и танцами; гости приезжали из города; девки и парни толпились под окнами, завидуя чужому веселью. После революции исполком отвел бывшую чайную Ершова, двухэтажное полукаменное здание, под клуб. Здесь читали лекции о международном положении, о делах молодой Советской республики. В чайную приходили рыбаки, рыбачки, молодежь.

Ячейка большевиков выделила для работы с молодежью Осипа Булина. Осип до семнадцатого года работал в Петрограде на добыче песку из Невы. Стоя в лодках, рабочие черпали ковшами со дна Невы мелкий красноватый песок и отвозили на склад купцу. В ноябре семнадцатого года Осип вступил в Красную гвардию. Ему было двадцать лет. С отрядом красногвардейцев Осип Булин участвовал в Октябрьском вооруженном восстании, вел бои с войсками Керенского, потом работал на винных складах. Миллионами ведер исчислялись запасы вина в столице. Осип вместе с другими красногвардейцами и рабочими с утра до поздней ночи работал, раскрывая пузатые саженные бочки с липким темным ромом, красной малагой, шампанским… В погребе по колено шипело и пенилось озеро вин, носился терпкий густой опьяняющий запах. Однажды отряд переходил на новое поле битвы с вином. Оказалось, погреб громили. В толпе, тащившей бутылки и бочонки, были и вооруженные винтовками солдаты. Отряд оцепил погреб и начал вытеснять оттуда людей, отбирая у них захваченное. Солдат оказалось много, они были из соседних казарм. Солдаты не сдавались; защелкали затворы, и отряд отступил, избегая кровопролития. Целый день велись переговоры; солдаты сидели как в окопах, выставив дула винтовок из подвальных узких окошечек. Командир отряда красногвардейцев придумал приказ о посылке полка на фронт. Приказ прочитали солдатам, и те, считая себя защитниками революции, вышли из погреба с песнями. Только последний из них, напившийся до безумия, выстрелил, ни в кого не целясь, так сдуру. Шальная пуля разбила левое плечо Осипа.

Булин пролежал несколько месяцев в госпитале и приехал на родину с высохшей, висевшей плетью, рукой. Он был зол на незадачливую свою судьбу, пресекшую его военную жизнь. Когда на острове он рассказывал рыбакам о своей битве с зеленым веселящим змием, у рыбаков текли слюнки, застилались туманом глаза. Он же затаил в себе ненависть на расхлябанность, пьянство, таких же страшных врагов, как белые генералы.

Сегодня он сделал в клубе доклад о решении совета создать рыболовецкие артели. Артели были необычны, новы. Вопросов к Булину было много, всем хотелось уяснить, как же можно ловить рыбу без хозяина невода…

С улицы пришел гармонист, и Осип разрешил танцовать в клубе.

Лампа-«молния» чадила. Танцы прерывали. Кто-нибудь приносил на середину табуретку и лез кверху крутить фитиль. Снова играл гармонист. Пары кружились. Всех ловчее Гришка Сапожков. К нему наперебой подбегали девушки: «Со мной вальс! Со мной краковяк!» Он хотел плясать русскую. Его окружили тесным кольцом; парни в суконных пиджаках, девушки в легких платьицах. Сапожков вышел с Надеждой Евсиной. Гармонист, точно нехотя, разводил в стороны меха гармоники; пальцы переходили от одного клавиша к другому неторопливо, старательно, но звуки лились быстрые, игривые. У самого гармониста было сосредоточенное, не улыбающееся лицо, губы плотно сжаты, глаза неподвижно устремлены вдаль. Ноги Гришки ходили по полу легко и мягко. Запрокинув назад голову, Надежда плясала близко от Гришки.

Федор Жгутов вошел, когда Надежда плавно прошлась вокруг Сапожкова. Жгутова точно ударили в голову. Он круто повернулся и вышел из клуба. Но на крыльце передумал, решил не уходить домой, не объяснившись с Надеждой. Вспомнилась сцена в лодке, когда Гришка повис на шее Надежды.

Осип Булин объявил, что керосин в лампе погорел, клуб закрывается.

Шумною гурьбою стали выходить. Надежда выбежала на крыльцо и всматривалась в темноте в лица парней. Ей сказали:

— Вот он, твой Федор, у палисада…

Федор с чувством облегчения встретил ее. Значит, еще считает за своего, раз сама разыскивает?

— Зачем ты ушел?

— Мне покурить захотелось, — соврал он.

Но она поняла, почему он вышел из клуба. Ей стало жалко его. Она взяла его под руку, и они пошли по темной уснувшей улице. После гуляния Федор каждый раз провожал ее до дома. И сейчас они шли туда же — мимо кладбища на северную сторону острова, где стоял в два окошечка, припавший к земле, покосившийся домик Луки Евсина.

Они шли и молчали. Федор обнял ее за талию, и она обняла его просто и спокойно так, как они обнимались уже давно. Федор успокоился и не хотел говорить о Гришке.

Он стал рассказывать о случае с Андреем. Его поразило решение отца.

— Брат просил раздела, — сказал Федор. — Сама знаешь, какое это трудное у нас дело… Ведь как прежде было? Переругается вся семья. Из-за сетей, лодок… корову не могут решить, кому отдать, или там сарайчик… Бедность… Понимаешь?

— Конечно, — согласилась Надежда. — Не даром родители не любят выдавать дочерей в большие семьи. Старые знают, как трудно делиться.

— А отец говорит, бери все… Я, говорит, стремлюсь коммуной жить да стану делиться с сыном попрежнему? Мне, говорит, ничего не надо. Конечно, ему жить тоже чем-нибудь надо, — не святой дух. Но главное, пойми, он не боится остаться даже без коровы, не то что без сундука. Не боится! — повторил Федор.

— Да, он бесстрашный! — подтвердила Надежда.

Но Федору показалось, что она поняла не до конца его мысль. Он взволнованно начал говорить об отце. Иван Жгутов ничем не отличался от других рыбаков. Так же, как все, всю жизнь думал приобрести сети и лодки, гнул спину на купцов и надеялся через двадцать-тридцать лет приобрести все необходимое для лова. И, главное, иметь и сети и лодки свои, только ему одному принадлежащие. В этом было счастье рыбака.

— Понимаешь, счастье рыбака! — взволнованно сказал Федор. — Если рыбак — рукавишник; имеет одни руки для работы, он несчастен, если нехватает на запас — несчастен… А теперь вот завтра мы поедем ловить артелью. Запас ничей — ни Чехминева, ни Утенова — ничей. Всей артели. Поедем не от хозяина — и не хочется иметь своего собственного невода. Не хочется, понимаешь? Разве это не свобода? И такое понятие дали коммунисты. Они многое знают. Я все думал, что отец такой же, как все отцы, — добрый для детей. Вот наш Андрей, он голову оторвет тому, кто обидит его детей. Мой отец тоже добрый, Андрею он корову отдал беспрекословно. А знаешь, что он мне сказал? Я просил его записать в партию. Ну, говорит, сынок, отцы детей в партию не записывают. Заслужи, подай заявление, а партия разберет, принять тебя или не принять. Вот как он сказал. Понимаешь?

Опять Федору показалось, что Надежда не так поняла его. Он не мог рассказать, что его волновало, и страдал от неумения передать свои мысли. Снова он начал толковать ей о том, что Лунин, его отец, Авлахов, Булин — это особенные люди. Чтобы стать такими людьми, надо или много учиться, читать, или много пережить горя и хорошо узнать жизнь, или родиться таким.

Надежда сняла свою руку с плеча Федора, он тоже опустил свою руку. Он перестал говорить, и наступило беспокойное, непривычное для них молчание. Раньше они находили столько тем для разговора, что невозможно было обсудить в один вечер. Они говорили о свадьбах, крестинах, о лове, о праздниках, гулянках, пели частушки, бегали друг за другом, или сидели на лавочке, обнявшись спокойно, бездумно, затихшие, счастливые. Это было такое блаженное состояние, которое заставляло их забывать все на свете. Сейчас Федор говорил о чем-то непонятном.

— Ты не понимаешь! — с горечью сказал он.

Надежда вдруг обняла его и крепко поцеловала. У него закружилась голова, и он тяжело сдавил ее плечи. Но она с силой освободилась от объятий и сказала совершенно другим голосом, какого он раньше не слыхал, решительно и твердо.

— Вот что! Об этом я долго думала. Слушай! У нас, ведь, как водится? Гуляет с девкой парень, — он уж как бы хозяин девки. И я тоже, как тебя полюбила, и как только вдвоем останемся; власть уж эту хозяйскую признаю. Ты вот на отца своего дивишься. Я тоже на него дивлюсь. Я наших коммунистов люблю, может быть, больше, чем ты. Осипа Булина тоже люблю. Мне он нравится. Что смотришь?.. Люблю иначе, чем тебя. Не думай плохого! Но порой мне кажется — вовсе я тебя не люблю… Так, просто, с кем-нибудь гулять надо. А мне и гулять-то с парнями неохота. Знаешь, — приблизилась она к Федору и положила руку на плечо. — Бросим это ухаживание, надоело. Давай-ка, махнем с острова куда-нибудь… На фронт уйдем… Драться будем! Вот жизнь завоюем. А то живем на острове, как в темнице.

Затаив дыхание, Федор, не перебивая, слушал. Он понимал одно: она совсем другая, совсем не такая, какой он знал ее раньше. Сколько вечеров провел он с нею. Она была покорная, тихая. Правда, иногда Надежда была слишком грубой.

— Так вот ты какая, — с усилием сказал он. Ему казалось, что он теряет ее.

— Такая… Счастье еще далеко, Федя… Его надо завоевать.

— Ну, что ж, — с решимостью подал он руку. — Поздно сегодня. Поговорим после.

И они расстались без обычного поцелуя.