Крутая волна

XXVII

Лука вышел на улицу. Уже вечерело, а надо было обойти людей, предупредить о выезде, осмотреть невод, лодки. Он ходил из дома в дом и всех звал на ловлю, передавая приказ Утенова, члена управы. Пошатываясь, он ходил, как пьяный, шапка сбилась на бок, полы распахнутого ватного пиджака раздувались ветром и били по коленкам.

На набережной Лука огляделся вокруг. Озеро пенилось, резкий ветер гнал крутые волны с белыми кипящими гребнями. Рыбаки возились около лодок и сетей, тоже готовясь к выезду.

— Едем? — крикнул Лука старому рыбаку, «хозяину» чехминевского невода, тоже реквизированного комбедом до прихода белых.

— Едем! — недовольно отозвался тот.

— Приказано?

— Приказано!

— Значит, наше дело маленькое — бедняцкое! — откликнулся Лука и, шатаясь, подошел к лодке.

Он залез в нее, взял деревянный ковш и начал отчерпывать воду. Лодку покачивало, голова у Луки кружилась. Он снял шапку, перегнулся через борт и плескал водой в лицо, пока виски не заныли от холода. Разогнулся и смотрел на гребни волн, особенно высоко взлетавшие в проливе между Талабском и Талавенцем. Сорок лет он ходил на озеро, и, казалось, даже волны, каждый раз при буре по разному взбивавшие зеленоватую гладь, были все те же — неизменно знакомые.

Вдруг сморщенное сухое лицо его осветилось лукавой улыбкой. Он засмеялся весело и раскатисто, как и раньше. Пенящееся озеро подсказало ему одну мысль, которая привела его в восторг.

— Ну и ну, — хохотал он. — Позабавимся.

— Эй, Лука, выпил, что ли? — окликнули его с соседней лодки.

— Как же! Утенов освободил из казематки. За здоровье отца-благодетеля пропустил бутылочку. Сладка псковская самогоночка! — ответил Лука задорно.

— Пей за него, пей, — злобно отозвались с лодки. — Такая буря, а гонит на озеро. Ему думы о нас нет — была бы рыба.

— И поедем! — весело крикнул Лука. — Поедем, позабавимся.

Безудержное веселье так и подбрасывало его худое тело, ноги так и просились броситься вприсядку по слегам, устилавшим дно лодки.

пропел он звонко когда-то слышанный от детей стих. Но вспоминалась другая, более озорная песня. Он схватил в руки пельку, ковшик и, громко барабаня ими по борту, выкрикивал радостно:

Он вычерпал из лодки воду, вычистил ее от мусора и остатков сгнившей рыбы. И, работая, все время хотел плясать и петь. Поднявшись от лодок на набережную, уходя домой, он не удержался и выкинул коленце так, что полы пиджака взлетели на уровень плеч.

— Обалдел Лука на радостях, — говорили рыбаки, смотря на пляшущего. — Теперь Утенову слуга верный.

Утром Лука выехал на лов. Кроме его дочерей, в лодке с ним были босая Серафима с Маней, — Важненький был мобилизован; малолетние сыновья Егора Байкова, — самого Егора тоже взяли в армию; жена Ильи Фенагеева, все еще сидевшего в арестантской, Арсений сапожник, Яков Сапожков.

Буря, начавшаяся с вечера, разыгралась сильнее. Лодку, поставленную носом на ветер, рвало с якорей. Вытягивали сети из воды с надсадой, не радуясь хорошему улову. Не слышалось звонкого бодрящего голоса Луки, его легких прибауток. И свежий воздух на озере казался каким-то затхлым, дышалось тяжело.

После первой тони за ухой молчали, каждый думал невесело. Яков Сапожков, склонив голову, отстранился от котла.

— И для чего мне теперь еда? — сказал он. — Зачем мне рыбу ловить? Для кого? Для кого? Для тех, кто Гришку моего убил?.. Парень-то был!

— В народе, что в туче, в грозу все наружу выйдет, — сказала Серафима. — Важненького моего взяли. Какой он солдат, ребенок маленький! Всю жизнь его берегла. Для кого сберегла?

— Наши все равно придут, — упрямо произнесла жена Фенагеева, испитая женщина с остреньким носиком и с бесстрашным взглядом серых глаз. — Моего трижды пороли.

— Порют важно, — подтвердил Лука. — И кто порет-то? Валю Валукина произвели в унтеры, за лычки и старается. Чехминева сынок тоже перед белыми выслуживается… Но, однако, пора тоню закладывать, — и он поднялся.

Снова выбросили в воду сети. В лодке остались одни только концы бурого толстого каната. Выбрасывая якорь, Лука быстро разжал щипцами одно из звеньев цепи, надпиленное им вчера. И когда все взялись за канат, Лука ждал обрыва, приготовясь перерубить топором канаты. Долго не пришлось ждать. Жесткий напор ветра, сила волн, все отдалось, на туго натянутую цепь. Цепь порвалась, лодку рвануло по ветру, накренило, бросило вдоль волны. Канат вырвался из рук людей и заскользил в воду. Еще мгновенье — и лодку перевернуло бы, ужас охватил всех. Лука в два удара топором пересек канаты, тяжелая неводница выровнялась и, покачиваясь, поплыла по волнам.

Ехали на остров под парусом, крутые волны с белыми кипящими гребнями с шумом налетали с кормы, подбрасывая вверх неводницу, острый нос, взрезая гребень, разбрасывал брызги, летящие по ветру мелкой пылью. Лука с удалью правил лодкой, избоченившись за рулем. «Он-таки не поддался Утенову!» — думал он, подставляя грудь свежему ветру.

— Пес, — сказал Утенов, узнав о случившемся на озере. — В тюрьме сгною.

Вся артель с ревом бросилась к Утенову.

— Игнатий Федорович! — кричала Серафима. — В кабалу пойдем, за зиму свяжем невод… Благодетель! Спроси народ! Все видели. Спас Лука людей!.. Спас… Свяжем сети. Разве это первый раз? Бывало же в бурю, мало ли топили сетей.

Лука шел к дому, и снова ему неудержимо хотелось петь и плясать, снова неотвязно лезла в голову веселая песня о чижике.

Но он удерживался на народе проявлять свою радость.

И только в своей избе, на расспросы жены, он неожиданно для себя с волнением сказал:

— Ловкие чижики стали!.. Не словишь в клетку.

Жена со страхом взглянула на него, подумав, не тронулся ли он в уме, оставшись живой, после такого несчастья на озере.

Вечером неожиданно пришел Яков Сапожков. Он вызвал Луку на улицу покурить. Сидя на завалинке, поблескивая в темноте цыгарками, они тихо говорили кой о чем, не касаясь наступившей на острове жизни. Яков оборвал пустой разговор.

— А я догадался, — тихо произнес он. — Ты звенья-то цепи подпилил.

— Да, — сознался Лука, холодея и поеживаясь.

— А помнишь, чему меня учил, когда мешки с хлебом возили?

— Помню.

— Так что же ты думаешь порознь против белых идти? А?

— Думал, одному скрытней, надежней… И отвечать одному.

— А вот нет! — повернулся Яков к Луке и, схватив за плечо, зашептал. — Да нас уж много… Илья Фенагеев всему голова. Из казематки орудует. Баба к нему ходит и передает, что делать. Этта Анну Жгутову хоронили… Не рассказывала тебе жена?..

— Говорила, да я не вник, в чем дело.

— Дело такое, что по всему поселку пронеслось… На всю церковь вслух батька убитых помянул. Сначала я подсунул бумажку, потом бабы. Да эдак раз пять… Пока Утенов не смекнул. Староста и остановил попа… Вот как обделали. А вышли из церкви, да строем и прошли на кладбище… Теперь ищи-свищи, кто затевал! Меня к коменданту таскали. Ничего не добились. Уперся я, что сына могу поминать, молиться за него, — и никаких. Баб некоторых водили… Так что? Мать Булина имеет право помянуть сына? Имеет. Жена Авлахова? Имеет. Церковь не упразднена… Ну, да пока мобилизованные рыбаки-мужья на острове, белые баб не тронут… Понял? Вот как Илья смикитил. Посоветовал, а мы и проделали… А ты один невод топить вздумал!.. Надо и другие в негодность привести, — заключил Яков, шепча на ухо Луке и озираясь по сторонам.

— Давай сделаем, — волнуясь, говорил он. — Женка Фенагеева уж слетала к казематке. Такая ловкая. Ухи наварила — и к мужу. Илья и приказал — испортить невода, чтоб на неделю чинить хватило… А то и больше. А там озеро застынет… И беляки без рыбы останутся… Пойдем! Одному неловко… За часовым надо следить. Да и боюсь. Дрожь берет. Вдвоем смелее. Я вот нож прихватил, острый! — Яков показал из-за пазухи нож. — Пошли!

— Пошли! — сорвался с места Лука. — Теперь ты меня научил, как жить…

Проулками, они вышли к набережной. Часовой стоял у пристани около лодок. На высоких столбах были развешены для просушки неводы, растянувшиеся от пристани на километр. Яков и Лука незаметно для часового пробрались в узкие коридоры между неводами. Крадучись, молча шли они мимо вешалей и быстро, на ходу резали ножами сети.

Всю ночь Лука ждал ареста, и в то же время радостное чувство не покидало его: они с Яковом сделали то, что нужно было сделать.

Утром Лука узнал, что белым было не до неводов. Ночью весь отряд, погрузившись в лодки, переплыл озеро и высадился на материке.