Крутая волна

XXVI

Луку Евсина освободил из-под ареста Игнатий Утенов. Он сам пришел к старому снетосушильному заводу Чехминева, где сидели арестованные, и предъявил караульному начальнику бумажку от коменданта об освобождении Луки. Когда Луку вывели на улицу, Игнатий Федорович, взглянув на исхудавшее лицо старого рыбака, грязную одежду, соболезнующе спросил:

— Намытарился?

— Хорошего немного, — ответил Лука.

— Говори спасибо! Я похлопотал.

— Спасибо. Что это ты? — спросил Лука, удивясь, кому он обязан своим освобождением. — Ровно бы не за что обо мне хлопотать?

— Кто старое помянет, тому глаз вон. Я отходчив, кажись, должен бы знать мой характер. Я рабочего человека завсегда уважаю.

— Знаю, как же, — отозвался Лука. — Давно знаю…

— Да, вздохнул Утенов. — Видишь, как жизнь-то повернулась?.. Без хозяев захотели жить… Ан без хозяина дом — сирота. Нашелся и хозяин.

— Это кто же?

— Разве на спине не испытал?

— Испытал… Пороли.

— И каково?

— На всю жизнь запомнил.

— Ну, довольно перетыкаться, Лука Антонович, — примирительно сказал Игнатий Федорович. — Тебе, старому человеку, и ввязываться в эти комитеты бедноты не надо бы. Работал бы у меня. Сколько лет в согласии, мирно, благородно жили. Нет, надо было за Иваном Жгутовым тянуться… Взбалмошным человеком. Жизнь уж прожита! Какую такую новую начинать? Все это выдумки. Кому какую жизнь начертала судьба — не уйдешь. Нет, захотелось из грязи в князи, начальником стать, хоть и маленьким. Вспоминать смешно.

— Я в начальники не лез. Ловил у тебя, стал ловить у комбеда, вот и все.

— Где же лучше?

Но Лука не ответил, он прищурил глаза и оглядел плотную коренастую фигуру Утенова с ног до головы.

— Ну, где же? — повторил вопрос Утенов.

Лука напряженно вглядывался в Игнатия Федоровича, словно тот сказал что-то мудреное, требующее размышления, и молчал.

— Подумай, потом скажешь, — благосклонно сказал Утенов, не дождавшись ответа. — А освободил я тебя, — подчеркнул он, — не затем, чтоб разговоры разговаривать. Петр Ионович взял у командования подряд на доставку рыбы для армии, я у него за приказчика. Через мои руки вся рыба идет. Так вот завтра же поезжай на озеро с моим неводом. Соберешь артель эту самую, — усмехнулся он. — Не знаю, кто там уцелел?.. Кого мобилизовали, кого арестовали… Это не мое дело. А кто остался, скажешь: я приказал ехать на озеро. И вот делом и покажешь: у кого лучше — у хозяина или у советов. Советам по полтораста пудов привозил. Знаю. Так не ошибись уловным местом. Пока сало на озере не появится, ловить будешь. На тебя надеюсь, за невод головой отвечаешь. Семейство большое, никуда не сбежишь. А расчет с тобой будет по усердию царскими денежками или немецкими марками. На этом и честь имею!.. Вот стой тут около кутузки и думай: обратно в камеру блох кормить или с богом домой и на озеро завтра же?

Он ушел, оставив Луку у плетня. Лука глубоко вздохнул и поплелся домой, тяжело ступая. Голодовка, грязь, непосильная работа измучили его. Сильный северный ветер сбивал с ног.

Дома было, как в гробу, тесно, безмолвно. Дочери боялись выйти из избы, сидели без дела, настороженно прислушиваясь к каждому звуку с улицы. Жена хотя и пряла, но то и дело останавливалась, беспомощно опустив руки на колени.

— А где же Надежда? — спросил Лука, поздоровавшись и осмотревшись в избе.

— Убежала, — ответила жена.

— Как убежала? — поразился Лука.

— С Федей Жгутовым, — рассказывала жена. — Федя у нас в сарае в сене прятался. Она его и кормила. Да за Анной ухаживала… Анна с ума сошла, умерла. А Настька ихняя, гляди-ко, боялась и в дом Жгутовых зайти… Надя безбоязная, все и ходила. Позавчера утром, должно, и бежали. От коменданта приходили, спрашивали, — вернулись ли девки с озера? А наши и не ездили. Ну, мы и догадались, не иначе как Надя с Федей уехали. У Утенова лодка маленькая пропала. А часовым-то был на берегу Андрей. Он пропускал на озеро. Теперь, говорят, его пытают… Так избили, так избили… Важненький приходил домой, сказывал.

— Дела, — глухо произнес Лука. — На озеро ехать надо, девки, ловить до заморозков. По просьбе Утенова меня освободили. Так вот он велел завтра ехать… Ехать надо. А то не задумаются, истребят всю семью. Истребят. Такие дела… Давай, матка, ставь самовар, попарюсь. Одолели паршивые.

— Чугун с горячей водой в печке, — ответила жена.

Раздеваясь у порога, Лука долго снимал сапоги с длинными голенищами, долго сидел без движения на лавке, тяжело опустив голову. Вспоминался яркий, манящий к необыкновенному простору, просвет, блеснувший, как в сказке, в его бедной событиями, безотрадной жизни. Как живо виделось выступление на митинге перед исполкомом, как горячо он звал на лов рыбы ради борьбы за правду против угнетателей и хищников. И вот он готовился ловить рыбу, чтобы были сыты солдаты контрреволюции.

«Иван Сидорович! — думал он о Жгутове. — Ты счастливее меня. Погиб с честью».

Жена принесла охапку соломы, открыла заслонку, вынула ухватом чугун с водой и разбросала солому по поду. Кряхтя и охая, он залез в горячую печку. Жена закрыла заслонку. В темноте Лука лег на солому, уткнувшись головою в скрещенные руки. Нестерпимый жар охватил его, мгновенно он взмок, голова закружилась, и он почувствовал, что теряет сознание. Тело тяжелело, а в голове было легко и сладко, отошли куда-то все заботы, мучения, страхи…

«Дома, в печи, на что лучше», — подумал он о смерти и выпрямил скрюченные ноги, ударив пяткою в заслонку.

Заслонка с грохотом покатилась на пол.

— Лука! Что с тобой! — закричала жена, вбежав на кухню.

Но Лука молчал, из печи неподвижно торчали худые желтые пятки.

— Лука! — окликала она и не получала ответа. — Девки! Отец запарился.

Дочери бросились к печи. Дюжие руки старших дочерей ухватились за ноги. Луку осторожно вытащили из печи и положили на солому у двери. Жена прикрыла тощее тело одеялом и принялась смачивать грудь и голову холодной водой. Лука открыл глаза. Он долго отдувался, глубоко вдыхая воздух раскрытым ртом. Мигая, смотрел на жену и молчал.

— Не дали-таки умереть, — с усилием, наконец, произнес он. — Я думал, у себя в печи, в теплыни, на что лучше… Вот ведь измочалили человека… Был, и нет его… Брысь, вы! — прикрикнул он на дочерей, вздыхавших и охавших около него.

Девки убежали. Лука поднялся, вытерся полотенцем и начал одеваться.

— Ну, раз не дали умереть, — значит, надо жить, — сказал он. — Значит, еще нужен. Умирать собрался, а рыбу лови… Лови на черномазого, — подумал он об Игнатии Федоровиче.