Крутая волна

III

За ухой все раскраснелись, смеялись над Гришкой, обнявшим давеча Надежду. Надежда, сидевшая с ним рядом, улыбаясь, а Гришка скалил зубы и боком толкал ее. Ее живые влажные глаза смотрели на парня смело.

Лука с усмешкой смотрел на дочь.

«Девке замуж пора, — подумал он. — Ничего не поделаешь, против природы не пойдешь: невеста — пора. Только за кого бы отдать, который за приданым не гонится?» — соображал он. Лука посмотрел на парней, евших уху. Лука определял людей по тому, как они ели. Гришка ел жадно, обжигаясь торопясь, хотел перегнать других. Этот не подойдет, живет брюхом: сыт — весел, голоден — заноет. Никита Кулемов, замечал Лука, заглядывается на Надежду. Этот каков? Никита ел тихо, покорно пережидая ложки в котле, зачерпывал мало и, видно было, чувствовал себя неловко за свою стеснительность. Тоже не подойдет. Рядом с Надеждой будет, как сосунок около матки. Федор Жгутов! Этот ест хорошо, спокойно, много из котла не тащит, но попадет крупное — берет, попадет снетинка — довольствуется и этой рыбкой. Не выжидает других, но и не лезет толкаться ложками. В самый раз для Надежды.

Все наелись ухи. Игнатий Федорович вдруг неожиданно вытащил из своего короба тяжелый, с загорелой коркой, огромный каравай хлеба. Сразу всем снова захотелось есть. Уха, точно отрава, отталкивала от себя. Хотелось вгрызаться зубами в пахнувший медом хлеб. Игнатий Федорович осторожно, на доске начал нарезать толстые ломти. На лице его играла самодовольная улыбка. После первой тони голодные рыбаки с жадностью ели рыбу без хлеба. После второй не было уже той жадности, но ели досыта, чувствуя необходимость восстановить силы. Он знал, что сейчас утомленных людей потянет спать, если их не подбодрить чем-нибудь неожиданным. А ему хотелось в первый день выловить как можно больше: кто знает, сколько раз придется выезжать на озеро? На зиму надеяться нельзя: на материке недавно мобилизовали коней, а без тяги какой же зимний лов? Игнатий Федорович нарочно нарезал толстые ломти — сразу после ухи людям не съесть много хлеба, и от толстого ломтя могут остаться куски, тогда всем будет казаться, что они сытно наелись крепкой, густой пищи. Игнатий Федорович медленно обвел глазами рыбаков и, заметив лихорадочно блестевшие глаза Егора Байкова, слабосильного рыбака, обремененного большой семьей, — ему первому подал ломоть. Егор принял кусок дрожащими руками, на глазах его появились слезы. За все лето он ни разу не держал в руках такого большого ломтя хлеба. Он, кланяясь, благодарил жерника и, повертывая с разных сторон, любовался хлебом, как ребенок игрушкой. Затем со слезами на глазах начал жевать.

Второй ломоть Игнатий Федорович протянул Луке, сидевшему в сторонке с цыгаркой в зубах.

— Хорошо управляешь! Тебе бы жерником быть!

Лука не сдвинулся с места. Поскреб заскорузлыми руками свою редкую бороденку. Глаза его заискрились.

— После табаку хлеб не идет. Сыт! — сказал он и не взял хлеба.

Игнатий Федорович, удивленный, застыл с протянутой рукой, касаясь колен Луки.

— Сыт, — повторил Лука, отодвигаясь.

— Что ты компанию портишь? Не ожидал от тебя! — сердито крикнул Игнатий Федорович.

— Бери, бери, Лука! — закричали Яков и Гришка Сапожковы, следившие с любопытством за раздачей хлеба. — Игнатий Федорович о рыбаках заботится! Бери, тут стыда нет! Голод не тетка!

— Говорят, в Питере по осьмушке фунта на день по карточкам дают, — сказал Гришка Сапожков, кося глазами в сторону каравая.

— А еще наши правители обещают из Петрограда вагон хлеба в обмен на снеток. Умора! — захохотал старик Яков.

— И привезут! — крикнул Федор Жгутов. — Обещали, значит, привезут! Александр Васильевич зря не скажет. В Петроград уехал хлопотать. В Москву поедет. До Ленина дойдет, а своего добьется. Не такой человек, чтобы довести до гибели.

— Да уж довели-и, — протянул Яков, — Лунин да отец твой сгубили уж народ!

— Долго буду ждать? — сунул ломоть хлеба к носу Луки Игнатий Федорович. — Берешь, аль нет?

— Сказал, сыт, — отстранился от ломтя Лука. Утенов молча рывком бросил хлеб Якову Сапожкову.

Тот на лету подхватил ломоть.

— Спасибо, Игнатий Федорович. Эх, поедим, ребята!

— На, ешь, большевик, пока сват кормит, — сказал Утенов, подавая ломоть Федору.

— Спасибо-то, спасибо, только что зря болтать? Обещали, — привезут. Ведь не задаром — за рыбу, — ответил Федор и принялся за хлеб.

Утенов оделил всех остальных. Остатки отдал дочери Насте с Андреем.

— Вот, — говорил Игнатий Федорович, не обращаясь ни к кому. Он был недоволен отказом Луки, испортившим торжественность раздачи хлеба, и Федором, по его мнению, зря задиравшим нос. — От купцов отняли — проели. Теперь кулаков ищут. Ишь, какое слово выдумали — кулак? А кто кулак, попробуй-ка, разберись? Ежели кто своим трудом нажил, достаток имеет — тоже кулак? Я вот покоя не знаю в хлопотах о сетях и лодках — тоже в кулаки вышел?

Никто ему не отвечал: боялись вызвать неудовольствие хозяина невода.

Утенов продолжал:

— Кто на озере всю жизнь, — у того и лодки и сети. А иной рукавишник весну да осень половил с жерником, а дальше знать ничего не знает. Ни заботы, ни печали, как тут хозяин сети готовит. Поехал наш рукавишник в Питер на заработки. А тут оставайся, за всех готовься к лову. Семейству покоя не даешь. Моя старуха и та вяжет. Дочерям тоже спуску не даю. Все вяжут — и девки и баба.

— Лучше бы сдохнуть. Сущая каторга! — вставила Надежда Евсина.

— Что? — строго спросил Игнатий Федорович.

— Говорю — вязать-то с утра до ночи, — пояснила Надежда.

— Ну, и что ж? С голоду подохнуть не хочешь, так и вяжи. Спасибо еще скажи, не обходят ваш дом — вязку дают, — сердился Утенов.

— Ой-да! — махнула рукой Надежда. — Была бы шея — хомут найдется!

— Ничего, скоро другие порядки и на островах будут, — сказал Федор Жгутов.

— Помолчи, молод еще, — резко остановил его брат Андрей.

— Вот, вот смута какая объявилась, — гневно еле выговорил Утенов. — И кто это все выдумал? Вся жизнь вверх дном. Где бы ловить рыбу мирно, благородно… Брат на брата, сын на отца… Когда меня выбрали председателем совета на острове, разве это было? Можно сказать, советской власти начало положил. Дружно жили. И вдруг мы не погодились… Готовься, тоню закладывать! — скомандовал он, весь горя от злости.

Лука Евсин тихо засмеялся.

До вечера тянули сети. Улов был хороший. Игнатий Федорович оглядывался на другие лодки. Кой-где поднимали паруса и плыли домой. Садилось солнце. Перед отъездом почти никто не ел ухи. Рыба не шла в рот. И, возвращаясь домой, все, кроме Утенова, у которого, был запас муки, думали о хлебе.