Крутая волна

XX

Леонид Шигин и Коробинский решили пройтись по улице, проветриться. В коридоре они натолкнулись на Надежду, спешившую из кухни со свежей посудой. Коробинский загородил ей дорогу.

— Ух, какая… мягкая, — он погладил девушку по плечу.

— Пусти! — Надежда отстранилась, нахмурив брови.

— Ну, ну… недотрога.

Спускаясь по лестнице, он восхищенно твердил:

— Хороша девка, хороша!

Набережная была пустынна. Изредка проходили по улице рыбачки, шедшие со свидания с мужьями-солдатами, которых расквартировали в школе и в бывшей чайной Ершова. Маленькие ребятишки держались за подолы матерей, некоторые рыбачки несли на руках завернутых в одеяла грудных младенцев.

— Тоска смотреть, — сказал Коробинский, указывая на женщин. — Точно у них покойники в домах.

— Скорей бы отсюда отправили, — отозвался Шигин. — Какая уж война дома на печи!

— Чорт их знает, что думают в штабе? Люди есть… Заняли бы какую-нибудь местность, еще мобилизовали. Так бы и докатились до Петрограда. Да, впрочем, что нам об этом говорить? — спохватился Коробинский. — Чорт знает, как горит внутри! Я много выпил, так нельзя.

Они проходили мимо дома Утенова. Игнатий Федорович, завидев их, застучал в раму и, когда офицеры остановились, обратив внимание на стук, живо выбежал на крыльцо.

— Ваше благородие, зайдите! Леонид Петрович, не откажите, сделайте милость. Прошу, не побрезгуйте рыбаком… Пожалуйста, стаканчик чаю с нами. — Лицо его пылало, за сажень пахло самогонкой. На лбу капельки пота, волосы пропитаны коровьим маслом.

Коробинскому понравилось его заискивание.

— Идем, — сказал он.

Утенов последовал за ними. На крыльце Коробинский поскользнулся, шашка ударилась о перила. Утенов вовремя уберег офицера от падения.

В большой избе было накурено. У Игнатия Федоровича сидели гости. В зеленой рубахе с расстегнутым воротом возвышался над столом грудастый с загорелым темным лицом Василий Батажников. Рядом с ним, — Константин Чехминев, узколобый с отвислыми ушами. Купеческий сын Валя Валукин с испитым зеленым лицом с оспенными пятнами. Андрей Жгутов, солдаты, рыбаки, приятели Утенова. Солдаты при входе офицеров вскочили с мест и неподвижно замерли на месте.

— Отпущены, ваше благородие, — указал на солдат Утенов. — Так что законно, только на день. Вот зашли ко мне. Балакаем о том, о сем… Все больше, как бы красных изничтожить. Не любы они нам.

— Вольно, — произнес Коробинский солдатам. — Мы не хотим мешать вашему веселью.

Солдаты сели на свои места. С приходом офицеров в избе наступило неловкое молчание. Утенов шептался с женой за перегородкой. Слышны были отдельные слова.

— Белый пирог с лещом… Да, чистенькой… Живее! — он вышел из-за переборки суетливый, неотвязный.

Офицеры разделись у двери; Утенов, ловко подхватив шинели, повесил их на крюк у посудного шкафа, отдельно от солдатских.

— Ваше благородие, присаживайтесь вот сюда!

Жена Утенова несла на круглой тарелке с синим ободком белый пирог с подрумяненной корочкой. Игнатий Федорович принял его и сам начал разрезать.

— Не обессудьте, по-деревенски, — он срезал верхнюю корку и вскрыл пирог. Офицеров обдало теплым запахом хорошо пропеченного леща.

Хозяйка несла рюмки, вытирая их на ходу чистым полотенцем, вышитым на концах крестиками. Затем она, быстро сбегав в сени, принесла бутылку вина с потными стенками. Утенов налил вино в рюмки и поставил офицерам. Рыбакам и солдатам он наполнил стаканы и чашки самогонкой из четвертной, стоявшей посредине стола. Коробинский, взяв рюмку, произнес:

— Зашли, так уж выпьем. За ваше здоровье! — он потянулся чокнуться с Утеновым, затем и со всеми присутствующими.

Шигин старался во всем подражать Коробинскому. Он тоже принял покровительственную осанку и полез чокаться. Капли вина упали на леща.

— Леонид Петрович, ваше благородие, — умильно, со слезами в голосе говорил Утенов. — Вот и вы достигли, можно сказать, почета и уважения. Кушайте на здоровье!

Коробинский выпил и, закусив, оглядывая рыбаков и солдат, следил, как неприятно грязные, с черными полосками у ногтей, растопыренные пальцы тянулись к пирогу и вареной рыбе.

— О чем же вы тут беседовали до нас? — спросил он.

— Господи, да обо всем, — восхищенно смотря на него, ответил Утенов. — Вспоминали старую жизнь. Жили, как у Христа за пазухой. Трудились. А ведь у этих самых рукавишников только руки, да и то с ленцой. Ну, и зависть забрала, кои и польстились на сказки о свободе. Известно, у киваля ворота соломенны, крыша не крыта. Вот и Василий Тимофеевич скажет, — дипломатично сказал Утенов, чтобы ввязать в беседу и Батажникова.

Василий, хотя и чувствовал себя неловко при офицерах, в особенности при Коробинском, с охотой вступил в разговор.

— Жизнь была налажена. Отцы, деды строили. Пота и крови много положили… Примерно про себя скажу: отец, умирая, оставил четвертую долю невода, — вместе с Ершовым, Васютиным, Плавочкиным. Вот они, сыновья моих дольщиков, — указал он на солдат напротив себя. — Подтвердят. Что правда, так правда…

— Несомненно… Точно так, — выговорил один солдат заплетающимся языком.

— Я и говорю, — продолжал Батажников. — Васютин скоро половину невода нажил, отошел от нас. Мы с Ершовым и Плавочкиным ловить стали. Ершов открыл чайную, вдвоем с Плавочкиным остались. Половина невода — это уж большая статья. В войну я и весь невод огоревал. И пожалуй бриться. До вас, ваше благородие, комитет бедноты возьми да и отбери невод. Жгутов баял, какой-то долг перед народом. Никому я не должен, ни маковой росинки.

— Вот как! У рыбаков невода отбирали? — вяло спросил Коробинский, словно он не знал этого. — Значит, после дворянства и предпринимателей взялись и за крестьянство?

— Как же, как же! — подхватили солдаты. — У четверых отобрали целые невода.

— Тысячи стоят, — пояснил Батажников. — Потом-кровью добыто.

Коробинский соболезнующе покачал головой.

— Так как же, значит, пойдем воевать с красными?

— Непременно.

Заговорили, перебивая друг друга. Коробинский делал вид, что внимательно слушает, а сам вспоминал детство, усадьбу отца, гимназию и оборванные войной беспечные студенческие дни в Петербурге.

В избе стало темно, наступили быстрые ноябрьские сумерки. Утенов занавесил окна, зажег лампу. Коробинскому надоело сидеть в душной, пропитанной самогонкой, табаком и рыбой комнате. Надоели эти люди, шумно говорившие о своих сетях и лодках. От них несло перегаром и потом. Подпоручик вежливо распрощался с хозяином и пожал руки рыбакам и солдатам. Утенов, провожая офицера, захлебывался от восторга.

— Да, ваше благородие! — восклицал он. — Спасибо, зашли, не погнушались темным рыбаком.

— Душно! — вздохнул на улице Коробинский. — Задушевный, приветливый русский народ!

— Да, это все рыбаки настоящие! С этими можно иметь дело. Не то, что беднота. Тем прежде дашь в лавке на два рубля товару, год не получишь. Батажникову, помню, отец хоть на триста рублей доверял. Или Утенову… Народ крепкий, — подтвердил Леонид. Шигин. — А ведь Андрей Жгутов тут сидел, зять Утенова — сын большевика, — добавил он.

— Дубина, говорил о нем Марков. Пойдет, куда прикажут, — сказал Коробинский.

— Наш человек, — вставил Шигин. — Мы с ним тогда ночью часового сняли.

Они прошли по пустынной набережной до церкви. Когда они проходили мимо ратуши, часовой вытянулся во фронт. Около чайной Ершова, занятой солдатами, дымилась походная кухня. Кашевары варили похлебку. Офицеры поворотили назад к дому Шигина.

— Скучно, — сказал Коробинский. — И что там думают в штабе? Пойдем, повеселимся с вашими девочками. — Он замолчал, потом добавил: — А все-таки есть в войне что-то притягательное, как женщины…

Они шли, пошатываясь, и Коробинский говорил об Аттиле, о Батые, о Наполеоне. Война есть война.

— Я хотел бы быть наемным воином, как во времена древней Греции. Я исколесил бы весь мир. Может быть, раненный околел бы, как волк в пустыне, брошенный таким же, как я, наемным воином, который не знает жалости и пощады…

Из улицы, пересекающей набережную, с горки, шла Надежда Евсина. Затемно она пробралась к сараю, окликнула. Федор обрадованно отозвался. Он больше не мог переносить своей тюрьмы, просил, требовал во что бы то ни стало устроить побег. Надежда, раздвинув доски, подала ему хлеба. Теперь она шла, задумавшись о побеге, и, увидев офицеров, ускорила шаг.