Крутая волна

XXVIII

Федор и Надежда жили на станции. Они охраняли склады.

Фронт был километрах в пятнадцати, и жизнь маленькой станции была напряженно деловой. В этом Федор убедился в тот же день, когда очищали станцию от дезертиров. От Гдова пришел товарный состав и, отцепив несколько вагонов, проследовал к фронту. В вагонах оказались плуги, бороны, молотилки, жнейки. По накладной все это следовало в Псков, хотя город и был в руках немцев и белых. Надо было срочно разгрузить вагоны, найти помещение для машин, организовать охрану. Начальник станции и дежурные шли к коменданту Лунину. Александр Васильевич находил место, следил за разгрузкой, расставлял посты для охраны. В этот же день из партизанского отряда несколько молодых парней поступили к Лунину в железнодорожную охрану. Всем им было выдано обмундирование, винтовки. Федор и Надежда тоже оделись во все солдатское. К вечеру Федор впервые стоял на посту у пакгауза.

Лунин обучал молодых бойцов строю, ружейно-стрелковому делу. Занятия строевой подготовкой шли неважно, так как у самого коменданта не было воинской выправки, зато в уходе за оружием, разборке, чистке, Лунин был мастером своего дела и придирчиво требователен к бойцам. Он ловко и быстро разбирал и собирал затвор винтовки, чистил ствол до блеска в течение минуты; шомпол с притиркой так и сверкал в его умелых руках. Даже винтовку он брал как-то по-особому бережно и в то же время надежно крепко; сказывалось многолетнее обращение с оружием. Он умел хранить оружие и стрелять метко.

Днем пришли подводы с хлебом из упродкома, надо было немедленно отправить его к Гдову на Петроград. И опять не обходилось без коменданта станции. Лунин поспевал всюду, появляясь во всех уголках станции. Но он умел не только сам работать, а потребовать того же и от других. Федор видел, как ежедневно коменданту докладывал о работе начальник станции, видел, как комендант проверял состояние путей, стрелок, сигнализации… И в определенные часы Лунин кому-то по телефону передавал о делах станции. Федор видел, как, стоя с трубкой в руке, Александр Васильевич, горбясь, вытягивался и часто повторял: «Слушаюсь, слушаюсь»… Он умел отдавать приказания и подчиняться, умел приласкать и потребовать суровой дисциплины. Еще вчера при встрече Лунин обнимал и целовал и сам растрогался до слез, сегодня, пристально осмотрев Федора в воинском наряде, сунув под ремень пальцы, заставил подтянуться туже.

Федора многому научил красноармеец, дежуривший у вагона коменданта, когда они с Надеждой пришли с озера. И Федор преобразился в несколько дней. Воспоминание об отце подымало ненависть, все происшедшее на острове заставляло неустанно учиться воинскому делу. Однажды, разговорясь с Луниным, Федор должен был согласиться, что умереть в бою проще всего; для победы же нужно многое знать и все время готовить себя к этому. Он чувствовал, что впереди еще много будет испытаний и невзгод, но знал — перенесет их. Из сильного, но неуклюжего деревенского парня быстро вырастал подтянутый, стройный боец. Десяток охранников спал также в вагоне Лунина. Для Надежды отвели отдельное купэ.

Надежда освоилась с формой и оружием непостижимо быстро. Федор еще раздумывал, как нужно носить форму, как ходить, как стоять на посту, как производить смену караульных. Надежда как надела шинель, подтянулась, повернулась на каблуках, отбила шаг — лихой боец да и только, никто бы не подумал, что час тому назад она была в платье и заплатанном пальто, потертом канатами крыльев невода. Как влитая в воинскую форму, цветущая, радостная, явилась она перед удивленными Луниным и Федором. Лунин встал перед Надеждой и торжественно поблагодарил ее за отличный внешний вид, а Федор отчасти позавидовал. Ему и ношение формы давалось с трудом. Винтовку она взяла в руки смело и очень ловко вложила в магазинную коробку патроны.

— Готов молодец! — восхищенно воскликнул Лунин. — Прицел, курок, огонь — и одним гадом меньше.

— Есть, одним гадом меньше! — ответила Надежда.

Но странное дело: Федору было жалко Надежду. Казалось, что ей тяжело стоять на посту, страшно, опасно, холодно, хотелось заменить ее, как-нибудь облегчить ее службу… Он несколько дней ходил сам не свой под влиянием этого чувства жалости. Сказал об этом ей. Она ласково улыбнулась и поцеловала его.

— Жалеешь! Любишь, мой милый! — и вновь поцеловав, уже строго добавила: — Только брось это, жалеть… И мне тебя жалко… Не время жалеть-то. После, после пожалеем друг друга.

Они дежурили в разное время и виделись урывками. Отболевшее чувство жалости уже вспоминалось смутно, неожиданно вспыхнуло чувство ревности. Чудилось, что в часы, когда Федор был на посту ночью, в вагоне творится самое плохое. Федор нервничал, мучился догадками. И случилось так, что входя в вагон, Федор застал Надежду, отчитывавшую одного из парней-охранников.

— Запомни, — сердито говорила она. — Я с мужиками в лодке с детства. Привыкла, не боюсь. Я не монастырская дева-смиренница, пальцем тронь — заплачет. Так двину, что долго чесаться будешь… Да видно тебе еще невдомек, как надо советскому гражданину на женщину смотреть. Придется сказать товарищу Лунину, чтоб научил воспитаннее быть. А то тянется облапить, как козел душной… Иди лучше умойся, дурь-то и пройдет.

Надежда, наверное, многое еще сказала бы парню, если бы не заметила в конце вагона вошедшего Федора. Завидев, как лицо его побледнело и передернулось, она торопливо подбежала к Федору.

— Только не вмешивайся! Не ты, а я должна беречь свою честь бойца…

Это была такая правда и так горячо сказано, что Федор точно обжегся словами Надежды. Из чувства, взаимной привязанности, ласковой преданности, тихого томления, когда-то возникших на гуляньях, сейчас вырастало крепкое чувство дружбы, беспредельного доверия. Федор смотрел теперь на Надежду, как на верного, надежного товарища.

Прошло недели две. Федор в свободное время много читал. Газет, книг у Лунина оказалось большое количество. Но Надежда за книги не бралась, и это печалило Федора.

Придя с дежурства в вагон Лунина, Надежда сбрасывала шинель, переодевалась в старое платье и начинала наводить порядок: скребла и терла лавки, мыла пол, стирала, варила похлебку, кипятила воду. Потом снова переодевалась в солдатское и не отходила от Лунина, готовая бежать в любую минуту с поручениями. Она ходила в село с депешами, на телеграф, ожидая новых вестей, поджидала газеты. Читала она мало. Однажды Лунин дал ей брошюру. Она повертела в руках и возвратила.

— Мудрено… Голова кругом идет… Ко сну клонит.

— А учиться придется, девушка, — ответил Лунин.

Он рассказал ей о своей работе на заводе, о подпольных кружках, о тюрьме. Лунин был старым питерским рабочим, знал Ленина, Сталина, Свердлова, встречался с Бабушкиным.

— Везде учились… Нельзя без этого.

— На словах я понимаю… По книге — тяжело.

— Вот кончится война и будешь учиться и на словах и по книге. Есть такие учителя, которые расскажут, точно положат в голову.

И он говорил об университете, институтах, музеях.

Надежда жадно слушала его. В голове ее сверкала мысль: «Все это еще далеко, там, где она не бывала. Будет ли?.. Мир велик, богат. Она еще ничего не видела. Жила на острове, теперь живет в еще более глухом месте — кругом лес».

— Значит, много же там? — спросила она.

— Чего?

— Ну? — засмеялась она. — Да и не знаю чего! Может, и не высказать. Ну, всякого простора для людей, У нас, ведь, у рыбаков, научат сети вязать, лодкой управлять — и все. Больше и знать ничего не надо. Тяни, потягивай!..

— Да, да, — убежденно сказал Лунин. — Окончится война, простора для трудового люда много будет. Наши дни начались!

Он не договорил. Вбежал Федор.

— Товарищ Лунин! Талабский отряд перерезал линию, занял соседнюю станцию. Наши отступают сюда.

Лунин без шинели, в одной гимнастерке побежал на вокзал. На телеграфе он узнал, что красные разбились на две группы: одна отступала к Псковскому фронту, другая отошла в направлении Гдова. Не было сомнений, что белые обрушатся всей силой в Псковском направлении, чтобы, перейдя фронт, соединиться со своими.

Когда Надежда вышла из вагона, она увидела то, что ей давно хотелось видеть. Станция кипела людьми. Пришел воинский состав с севера, это и были отступившие красные. В вагонах дымились кухни, красноармейцы мылись у водонапорной башни. Шум и грохот будоражили станцию.

Надежду послали в соседнее село с депешей: приказывалось мобилизовать всех коммунистов и комсомольцев и к вечеру прибыть на станцию. Вечером Надежду встретил возбужденный Федор.

— Революция!.. Революция… — говорил он.

— Какая, где?

— В Германии революция. — Он указал на заголовки в газете. — Белякам крышка. Они немцами дышали. — Он обнимал ее и трепал волосы.

— Постой, толком объясни…

— Скоро остров наш будет! Домой поедем!

Из села пришли мобилизованные. Среди них был и Варзин.

В конторе начальника станции собрались командиры.

На совещании голоса разделились. Одни стояли за то, чтобы действовать против Талабского отряда с двух сторон: по железнодорожной линии и со стороны озера; другие — зайти справа, оттеснить к озеру. Лунин выступил за второй план.

— Главное не в том, — сказал он, — чтобы больше перебить людей. Главное — заставить белых повернуть обратно. Для нас выгоднее оставить им лазейку для отступления. Белые сильны, пока идут впереди, пока побеждают. При первом же поражении белая армия распадается на свои классовые элементы, происходит разложение, от белой армии остается только горсточка офицеров да заматерелые кулаки. Я предлагаю установить связь с батальоном по ту сторону талабчан, условиться о времени для совместного удара, зайти со сводным отрядом партизан и красноармейцев справа и гнать белых в озеро.

Командир батальона согласился с доводами Лунина, и совещание закончилось.

Командиры ушли к своим подразделениям. Через час на вокзале собрали митинг красноармейцев, где было рассказано о революции в Германии. А еще через полчаса конные разведчики ускакали в лес. Сводный отряд партизан и красноармейцев, выстроившись перед вокзалом, произвел поверку и тоже пошел вслед за разведчиками. В этот сводный отряд попали Федор и Надежда.

Федор шагал рядом с Варзиным. Командовал отрядом низенький, коренастый человек с загорелым обветренным лицом; его алые петлицы на шинели и большая звезда на шлеме, то и дело мелькали перед отрядом, когда он оборачивался и вглядывался в своих подчиненных.

— Этот не спустит, — довольный, сказал Варзин, поправляя за плечом винтовку.

Федор только сейчас как следует разглядел Варзина. Он шел мягко, широко откидывая в сторону свободную руку. Лицо у него было сухое, голубые насмешливые глаза; на губах неизменно появлялась добродушно-лукавая усмешка. Он любил жаловаться на боли в пояснице, ногах, но при всем том чувствовалась в нем необычайная ловкость, плавность движений. После разоружения дезертиров Варзин рассказал Федору о своей жизни. Ему досталось от отца четверть души земли, хлеба хватало до Рождества. Летом Варзин уходил в землекопы, зимою — в лесорубы; жена управлялась по дому. Он любил землю, ее у него не было. Два года был на немецком фронте. После революции вместе с другими такими же, как он, бедняками он разделил деревенскую землю по едокам, прибавив часть соседней барской усадьбы. В этом году снял первый урожай. Урожая хватит до нового: вечная забота о куске для семьи отпала.

— Житуха хорошая началась, — говорил он. — Главное в нашей жизни — земля. Чья земля, того и сила.

— У нас говорят: чей запас, того и рыба, — вставил Федор.

— Это везде подходит, — согласился Варзин.

Они шли по вязкой дороге до вечера. В деревнях народ выбегал на улицу, рассматривая проходивших. Отряд останавливался на отдых. Женщины выносили в ковшиках воду, тревожно спрашивали о белых. Отряд снова подымался и торопливо шел дальше. Надо было описать большую дугу, верст на тридцать, чтобы выйти на соседнюю станцию, занятую белыми.

Поздно ночью, пройдя лесной тропкой, тянувшейся по краю оврага, отряд вышел на дорогу, ведущую в расположение белых. Решено было переночевать в лесу.