Крутая волна

XXI

Анна Жгутова умерла. Андрей получил отпуск на похороны матери. Вместе с Утеновым он смастерил гроб, выкопал могилу. В церкви Андрей стоял бледный, неподвижный. Он слышал рядом шопот баб, вспоминавших Ивана. Андрею было тесно в новой, не обношенной шинели, перетянутой ремнем; волнуясь, он мял в руках фуражку с кокардой. Шопот затихал и возникал снова, Андрей все явственнее слышал разговоры об Иване, Булине, Авлахове и Григории Сапожкове. Андрей вспомнил убийство Григория, свое предательство, свою трусость. Мелкая дрожь затрясла Андрея; ему казалось, что вот-вот кто-то бесстрашно подымется на возвышение перед иконостасом, откуда смотрели на него черные лица святых в серебряных ризах, и на всю церковь громогласно скажет, заглушая попа и дьячка: — «Вот он, убийца отца и матери! Смотрите, как он трепещет перед содеянным. Не уйдет отцеубийца от страшного суда! Все там будем!.. Все-е-е!» — больно колотилось в висках. Холодный пот выступал на лбу, и Андрей часто крестился, стараясь заглушить тяжелые воспоминания. «Господи, — беззвучно шептал он, — я ведь хотел жить, никого не задевая, никому не желая обиды, и что получилось?.. Ведь я ни с кем не хотел воевать: ни с красными, ни с белыми. И как же так вышло? Вот я и белый солдат! И предательство на моей душе… И в смерти отца и матери я повинен. И другие погибли из-за меня… Как же так? Со всеми хотел жить мирно, а первая кровь из-за меня пролилась?» Даже лики святых, казалось Андрею, смотрят на него с гневом. — «Игнатий втянул», — враждебно подумал Андрей об Утенове, стоявшем в церкви рядом.

Расставив в стороны ноги, в расстегнутом пальто, Утенов твердо стоял на каменном полу. Он тоже слышал шопот баб об Иване Жгутове. Важно покосился на разговаривающих и, пожевав губами, шумно вздохнул и начал усердно креститься. Утенов теперь служил у Петра Ионовича. Шигин взял подряд на снабжение белой армии рыбой. Игнатий Федорович был за приказчика у Шигина, выгонял на ловлю всех женщин, стариков и детей и заставлял сдавать рыбу до фунтика. Куда как суровее скручивал рыбаков Утенов. — «Я вам не Иван Жгутов, — любил приговаривать он. — Разъяснительных кампаний не ждите, с газетками никто к вам не выйдет, почему да отчего надо рыбу сдавать… Сдавать — и нет никаких! Мы знаем, для чего рыба нужна!» — подразумевая под множественным «мы» — купцов, офицеров, коменданта острова, причисляя и себя к этому избранному кругу.

Надежда стояла позади гроба, сосредоточенно смотря на умершую. Со смертью Анны Надежда, казалось, лишилась опоры в жизни. Что ждет ее дома у отца? Вязка сетей? Ловля рыбы? Жгутов Иван открыл ей такой жизненный путь, по которому она пойдет — не собьется. Она видела, как поручик Марков обучал рыбаков в строю, видела, как прапорщик Шигин бил пленных. У Ильи Фенагеева текла по лицу кровь, а прапорщик все орал, и смеялся Коробинский. Нет, она поможет Федору бежать и убежит вместе с ним с острова. Куда? Не все ли равно, лишь бы ближе к своим, к таким, как Лунин, Жгутов Иван. Над островом нависло враждебное, чужое.

Анна лежала в гробу в черном платье и в черном платке; старое сморщенное лицо судорожно сведено; на глазах пятаки; в предсмертных муках она все видела мужа и умерла с открытыми глазами.

Обедня и панихида кончилась. Бабы начали подходить к покойнице прощаться. Они кланялись, целовали синие, бескровные губы, крестились, просили у бога небесного царствия умершей. Каждая по себе, по своей доле знала, что не было Анне хорошей жизни на земле, и так искренне, от всего сердца хотелось и верилось, что за лишения, обиды и слезы там за гробом можно отдохнуть и порадоваться чему-то необыкновенно прекрасному.

Прощальный обряд кончился, и люди, обступив гроб, уже хотели выносить его из церкви, как из задних рядов пробрался к попу Яков Сапожков и попросил отслужить еще панихиду. Он подал попу деньги и листок бумаги, на котором значились имена усопших. Поп машинально подал возглас, дьячок подхватил, и короткая поминальная панихида началась. Через несколько минут, развертывая листок бумаги и не смотря на нее, поп пропел:

— А еще молимся… еже праведные скончавшиеся… — И скороговоркой начал перечислять имена умерших: — Сидора, Варвару… Степаниду… Мученика Григория, — не заметив, произнес он и продолжал: — Осипа, Ивана, Степана.

Закончив заупокойную, поп оглянулся на прихожан, не хочет ли заказать кто-нибудь, кстати, еще панихиду? В руки его сунули деньги и поминальники, — маленькие тетрадочки в переплетах. Поп снова отслужил панихиду и снова несколько раз на всю церковь произнес вечную память Ивану, Осипу, Степану и Григорию. В переполненной женщинами и детьми церкви началось движение, сдержанный топот перешел в шум. Мать Осипа Булина, осунувшаяся от горя женщина, плача навзрыд, подошла к попу и, подав деньги и поминальник, попросила отслужить панихиду о сыне. Жена Авлахова — о муже. Снова и снова по церкви громко были произнесены имена Ивана, Осипа, Григория и Степана; а «вечную память», пропетую дьячком, сначала тихо, но потом все громче стали подхватывать женские голоса.

— Рабам божьим… Ивану, Осипу, Григорию, Степану… Вечная память! — нараспев возгласил подслеповатый старенький поп.

— Ве-е-е-чная па-а-а-мять! — дружно и сильно пропели женские голоса. Всех звончей и вытянув на высоких нотах, резко и сильно закончила пение жена Ильи Фенагеева.

Надежда стояла, как завороженная. У ней запылали щеки, заблестели глаза, и вся она, готовая закричать: они живы, они с нами, они в нашем сердце, — первой присоединила свой голос к робкому пению. Не печаль теснила грудь, не слезы душили, а гнев и ненависть наполняли ее. Она радовалась, что память о погибших большевиках навеки осталась в народе.

Утенов закряхтел и завозился на месте. Остановить богослужение? Нет, этого он не мог сделать. «Слепой чорт», — думал он о попе в темной короткой ряске. Игнатий Федорович протискался сквозь толпу к старосте, стоявшему у бокового окна за конторкой со свечами, и начал тому нашептывать на ухо, косясь на раскрасневшиеся от волнения лица женщин, напряженно внимавших возгласам попа, которому подсовывали деньги за панихиды и бумажки с именами погибших. Староста сам давно сообразил, что панихиды заказывались не спроста, но не знал, как приостановить этот поток поминания убитых белыми коммунистов. Утенов пригрозил старосте. Тот решился и, раздвигая толпу, смущенный подошел к попу. Поп растерянно мигал глазами и тряс седой бородкой, когда староста что-то тихо говорил ему на ухо. Закончив последнюю панихиду, поп, не дожидаясь нового заказа, поспешно ушел в алтарь. Поторапливаемые Утеновым люди подняли гроб и понесли из церкви на кладбище.

Толпы народа шли за гробом. Никто не плакал. Яркий осенний день бодрил; воспоминание о погибших, ввергавшее в отчаяние, в слезы, теперь наполнило души возмущением, желанием жить, продолжать народное дело, начатое большевиками. Провожали в последний путь Анну Жгутову, а казалось, что впереди их идет Иван Жгутов и ведет на борьбу за рыбацкое счастье. Так легко и молодо шагалось, чувствуя локтями плечи соседок, когда-то девушек-подружек, не раз вместе гулявших на горке, не раз дружно тянувших неводы в лодках. А озеро шумело, и лазурные волны с пеной на гребнях набегали от далекого горизонта и с силой разбивались о прибрежные камни. Ветер доносил с берега влажную, такую родную, знакомую пыльцу.

За гробом Анны Жгутовой шли дружно, женщины выстроились в ряды, крепко ухватясь под руки.

Комендант острова штабс-капитан Синявский, выйдя из ратуши, долго за ними наблюдал.

«Да это не похороны, а демонстрация», — подумал он, вглядываясь в возбужденные лица женщин.

Когда процессия проходила мимо луга на окраине поселка, где обучались солдаты, некоторые из женщин замахали руками своим мужьям. Большая Серафима крикнула Важненькому:

— Муженек, полно убиваться с ружьем, перекури!

— Штык в землю! — громко сказала жена Ильи Фенагеева.

Валя Валукин, сын купца, произведенный недавно в унтеры, командовал отделением, ближним от дороги, по которой проходила процессия. Он так и застыл на месте с раскрытым ртом, забыв отдать команду. Его поразила оживленная, стройная колонна женщин, шедшая за гробом. Только когда все прошли, послышался его визгливый голос:

— Вперед коли, назад прикладом бей!

Спускали гроб тихо, осторожно, потом полетели комья земли, и начали зарывать могилу. Расходились группами, толкуя о происшедшем, удивляясь, как смело, славно все вышло; в такое невеселое время и вдруг нашлись силы для объединения, протеста, веры в свою народную правду. Даже обучение военному делу солдат-рыбаков, мужей, братьев и сыновей, думалось, скоро пройдет, они вернутся в свои дома, и снова наступит мирная жизнь.

Андрей и Игнатий Федорович выравняли холмик над могилой и воткнули заступы в землю.

— Да-с, — произнес хмуро Утенов. — Гляди-ка, что выкусили? Коллективная панихида. И кто это все затеял?.. Доберется комендант, спасибо не скажет. А шли-то за гробом, как в первомайскую демонстрацию.

— Народ вспоминает отца, а я и в поминальник его не записал, — угрюмо сказал Андрей.

— Этого еще недоставало, коммуниста в поминальник! — воскликнул Утенов, тараща глаза.

— Зачем пошел, Иван Сидорович, того и добился, — сказала Настя, жена Андрея, беря мужа под руку. — Никто его не тянул на богатых лаяться, невода отнимать… Пойдем, помянем покойницу. Вот уж о маменьке никто плохого не скажет, никого не обидела.

Андрей понуро пошел с женою. Надежда Евсина, собрав желтые осыпавшиеся с деревьев листья, украсила ими свежую могилу. Утенов обернулся к ней и позвал ее на поминки.

— Пойду, приберу в доме после Анны, — ответила Надежда, а сама подумала: «Чтобы я переступила утеновский порог — никогда». Она знала, что Утенов был на пароходе, с которого утопили Ивана Жгутова.

Идя к дому Жгутовых, Надежда все думала о побеге с острова.