Лондон и Реформация. Жизнь английской столицы в эпоху Тюдоров (1485–1603)

«Старый порядок»

В начале XVI века, как и в предыдущие столетия, жизнь лондонцев была связана с церковью тысячью невидимых, но прочных нитей. В церкви они находили выражение своему религиозному чувству. Она же сопровождала их по жизни, от рождения до смерти, и все сколько-нибудь значимые моменты этого процесса отмечались церковными обрядами. Церковный колокол отмерял время, а праздники указывали на смену времен года, а также возвещали наступление новой судебной сессии — время вершить земные дела. Все лондонцы одновременно являлись членами одной общины верующих — христиан-католиков и одного политического сообщества, подпадавшего под юрисдикцию глав городского совета.

Главным центром жизни лондонцев — и религиозной, и светской, — был их приход и церковь. Шпили приходских церквей окружали лондонцев в их повседневной жизни. Всего в начале XVI века церквей в Лондоне насчитывалось 113 — включая домовые церкви, но исключая монастырские и капеллы госпиталей и странноприимных домов. Именно в них фактически начиналась жизнь каждого лондонца — ведь новорожденного стремились окрестить как можно скорее, учитывая высокий уровень младенческой смертности. Крещение делало ребенка христианином и одновременно включало его в приходское сообщество собратьев-христиан, вместе с которыми ему надлежало вести земные дела и заботиться о спасении души, помогать бедным и увечным, а также молиться за живых и умерших. Христианское сообщество охватывает всех христиан, когда-либо живших; так и для лондонцев соприхожанами были не только те, кто сидел в церкви на соседних скамьях, но и те давно умершие поколения, чьи имена хранились в приходских свитках и поминались несколько раз в год, а иногда и чаще — если речь шла о благотворителях прихода.

Религиозный опыт лондонцев, безусловно, различался, но главным и определяющим его событием оставалась литургия — месса и причастие. В причастии лондонцы, как и все их собратья, соединялись с Христом и всеми единоверцами.

В каждой церкви месса служилась по воскресеньям на главном алтаре; кроме того, в церковных приделах ежедневно проходили поминальные мессы, а также особые мессы на рассвете, на которых могли присутствовать все те, кому из-за работы приходилось вставать на заре. Присутствие на воскресной мессе считалось обязательным; кроме того, благочестивые лондонцы старались прийти в церковь на раннюю мессу и в течение недели.

Месса начиналась с освящения соли и воды, которыми затем в ходе торжественной процессии благословлялись прихожане. Затем священник от имени всех собравшихся исповедовал грехи и молил Бога простить их, а затем читал тексты из Священного писания. Затем он обращался к пастве с призывом молиться за короля, друг друга и души умерших христиан.

После этого наступала самая торжественная часть мессы. Священник готовил евхаристические хлеб и вино и читал над ними посвятительные молитвы. В это время звонил церковный колокол. Его звук призван был помочь не знавшим латыни прихожанам понять, что близится кульминация — момент таинства, превращения хлеба и вина в Тело и Кровь Господни. После завершения посвятительных молитв священник поднимал гостию в дарохранительнице, а потом и чашу с вином, высоко над головой, так, чтобы все видели Тело и Кровь Христовы. Прихожане в это время преклоняли колени. Многие англичане верили, что если увидеть вознесение гостии, то в тот день человеку не грозит внезапная смерть. Неудивительно поэтому, что лондонцы, ежедневно сталкивавшиеся с многочисленными угрозами, свойственными жизни большого города, стремились прийти на мессу хотя бы рано утром.

Затем священник целовал дарохранительницу, потир с вином, а также 'pax' — освященный круглый диск с изображением распятия или Агнца Божия. Вслед за священником 'pax' целовали и все прихожане. Этот поцелуй символизировал мир и любовь внутри общины верующих, отсюда и его название, происходящее от латинского 'pax', что означает «мир». Потом священник читал «Отче наш» и причащался хлебом и вином. Затем он благословлял прихожан и завершал мессу. Среди прихожан распределяли освященный хлеб — его по очереди пекли в каждом доме прихода.

Миряне причащались под одним видом (то есть только хлебом) и, как правило, раз в год — на Пасху. Перед этим на Страстной неделе они исповедовались и должны были примириться со всеми, с кем ссорились в течение года. Причащение именовалось «осуществлением своих прав» — то есть прав занять причитающееся каждому место в кругу собратьев-христиан и в числе прихожан. А недопущение к причастию считалось позором. Вместе с тем идти к причастию, не примирившись с теми, кому были нанесены обиды, почиталось неправильным; более того, обиженные порой могли воспрепятствовать совершению святотатства. Так, в архивах церковного суда сохранилась история о том, как на Пасху 1529 г. прихожанка церкви Сент-Мэри Квинсхит (Св. Марии в Квинсхите) Джоанна Карпентер за руку оттащила некую Маргарет Чамбер, которая уже было преклонила колени перед священником, готовясь принять причастие, в сторону и потребовала от нее сначала примириться с ней, попросив прощения за нанесенную ранее обиду, а уже потом причащаться.

Богослужение велось на латыни, которую большинство лондонцев не понимало. Однако священникам предписывалось время от времени (хотя бы несколько раз в год) разъяснять прихожанам смысл всех частей литургии. Прихожане также должны были знать и основные молитвы — «Отче наш» и «Верую» — и уметь произнести их как на латыни, так и на английском языке. Те из прихожан, кто умел читать, приносили с собой на службу молитвословы — рукописные, а позднее и печатные. В них содержался текст всего богослужения на латыни, а на полях зачастую присутствовали рубрики на английском. По свидетельству итальянского путешественника, посетившего Лондон в 1500 г., многие лондонцы приносили с собой в церковь молитвословы, которые и читали во время службы, а также молились, перебирая четки. Кроме того, молитвословы содержали и текст молитв, которые миряне могли произносить про себя, пока священник молился у алтаря. Именно поэтому и звучал колокол во время посвящения — он призывал прихожан оторваться от своих книг, поднять головы и узреть Тело Христово.

Проповеди в церкви звучали реже, хотя в большинстве лондонских храмов к началу XVI века уже появились кафедры для проповедников. Церковные каноны предписывали священникам проповедовать четыре раза в год, однако это правило не соблюдалось повсеместно. Впрочем, Лондон в этом отношении имел преимущество — столица притягивала лучших проповедников, как из числа приходских священников, так и монахов. Главной проповеднической кафедрой города, да и страны, была кафедра, возведенная у креста во дворе собора Св. Павла. Такие кресты ставили в церковных дворах; рядом с ними проповедовали, а также и возвещали обо всех важных для прихода и местной общины делах.

Лондонцы с размахом праздновали церковные праздники, которые были для них не только способом выразить свои религиозные чувства, но и продемонстрировать — и на деле почувствовать единство приходской общины. А сопровождавшие праздники обряды порой не имели ничего общего с христианскими и восходили еще к языческим временам, однако духовенство в большинстве своем относилось к ним терпимо, воспринимая их как допустимые развлечения. Так, например, в Лондоне с размахом праздновался день невинноубиенных (28 декабря), являвшийся воспоминанием об избиении младенцев царем Иродом. Вокруг собора Св. Павла двигались шумные процессии во главе с мальчиком, облаченным в одеяние епископа. Праздник напоминал верующим о том, что христиане должны стать как дети, то есть смиренными и чистыми душой, для того чтобы войти в царство Божие. Но, кроме того, праздничная процессия, в которой все иерархии оказывались словно бы перевернутыми — власть давалась детям, то есть слабым и подчиненным, — позволяла дать выход скопившейся за год социальной напряженности, выпустить пар, чреватый опасными конфликтами.

Двенадцать дней между Рождеством и Крещением (25 декабря — 6 января) вообще праздновались бурно. В эти дни никто не должен был работать, поскольку они были отданы радости, в том числе и вполне земной. Дома украшались ветками и венками из листьев падуба, плюща и омелы. Молодым парам, оказавшимся под веткой омелы, дозволялось поцеловаться. Этот обычай уходил корнями в седую древность, к языческим временам. Устраивались рождественские пиры, которые должны были объединять всех: богатых и бедных, господ и слуг. Мэр Лондона и оба городских шерифа избирали на пирах глав рождественских увеселений, чья власть должна была продлиться вплоть до Сретения. На улицах, под окнами домов, звучали рождественские гимны, исполнявшиеся певцом и хором (они же обычно и танцевали). Певцов полагалось оделить угощением. На само Рождество в приходах устраивали театральные представления. Актеры, которыми были сами прихожане, разыгрывали на подмостках события евангельской истории рождения Иисуса. Устраивались и вполне светские развлечения, танцы, маскарады и пантомимы.

2 февраля праздновалось Сретение. В этот день лондонцы собирались в приходских церквях; с зажженными свечами в руках они обходили процессией вокруг храмов, а после церемонии уносили свечи домой. Считалось, что эти свечи в течение всего года защищали христиан от злых сил. Их зажигали, чтобы успокоить страхи и прогнать бесов — в сильную грозу, а также если серьезно заболевал кто-то из домочадцев. Свечи вкладывали в руку умирающего, чтобы облегчить расставание души и тела.

Во вторник перед началом Великого поста (обычно приходившийся на март или апрель) в Англии, как и по всей Европе, разыгрывались битвы карнавала и поста, плоти и аскетизма. В Англии это был последний день перед постом, когда можно было есть яйца и масло, поэтому именно тогда хозяйки пекли блины. На следующий день, в пепельную среду, начинался Великий пост. Все прихожане являлись на службу, где читался покаянный канон. По окончании литургии священник благословлял прихожан, рисуя на их лбах золой знак креста — символ покаяния и смирения плоти. Крест не полагалось смывать до захода солнца. Так начинался Великий пост.

Его завершение было кульминацией церковного года. На Вербное воскресенье во всех приходах города проводились торжественные процессии. Во время литургии, сразу после чтения Евангелия, священник благословлял символизировавшие пальмовые листья ветви тиса и вербы и раздавал милостыню приходским беднякам. Затем все прихожане, следуя за священником и хором, обходили крестным ходом храм; перед процессией несли мощи святых, обычно находившиеся в церкви, гостию в дароносице и большой крест. Процессии встречал хор; его участники изображали ветхозаветных пророков. Они приветствовали прихожан гимнами, возвещавшими приход Христа. Некоторые приходы устраивали целые театрализованные представления. Например, из сохранившихся расходных книг церкви Сент-Мэри-ап-Хилл (Св. Марии-на-холме) за начало XVI века мы узнаем, что у северного портала храма ежегодно на Вербное воскресенье устраивалась мистерия: приходская процессия приближалась к специально возведенным подмосткам, где ветхозаветные пророки возвещали о явлении Христа. Счета сообщают нам, что в 1525 г. подмостки пришли в негодность и их пришлось чинить, а в 1531 г. прихожане потратились на аренду костюмов (видимо, у настоящих актеров), а также на накладные бороды, полагавшиеся «пророкам».

После представления процессия возвращалась в церковь, где все преклоняли колени перед большим распятием. После мессы священник благословлял самодельные кресты, изготовленные прихожанами из палочек и веревок прямо во время службы: считалось, что они защищают их обладателей от зла и болезней.

За Вербным воскресеньем следовала Страстная неделя. В это время все лондонцы исповедовались и готовились к причастию. В Чистый четверг церкви тщательно очищали, а также убирали все украшения. На следующий день, в Страстную пятницу, в церкви ставили большое распятие, и все прихожане и священник, босоногие в знак покаяния, опускались на колени и ползли к кресту, чтобы приложиться к нему. Затем происходили «похороны Христа»: освященную накануне гостию в особой дарохранительнице и крест помещали в расположенную у северной стены храма «гробницу», обычно представлявшую собой деревянный (или каменный) ящик, покрытый искусно расшитой пеленой. Вокруг «гробницы» ставили свечи, и вплоть до пасхального утра рядом с ней несли бдение прихожане.

Вся неделя после Пасхи была заполнена праздниками, причем вполне мирского свойства. В понедельник и вторник юноши и девушки попеременно брали в плен представителей противоположного пола, связывали их и отпускали только после уплаты небольшого выкупа. Священники порой ворчали по поводу подобных игрищ, однако находили и положительные стороны: например, в уже упоминавшемся приходе Св. Марии-на-холме собранные таким способом деньги шли на нужды церкви.

На Темзе разыгрывались «водяные бои». По сообщению лондонского историка Джона Стоу, существовал обычай вбивать в речное дно высокую сваю, к которой подвешивали щит. Молодые люди спускались к ней в лодках без весел, подчинявшихся силе течения. Их задачей было ударить копьем в щит и при этом устоять на ногах и не упасть в воду. Незадачливых «бойцов» вылавливали из реки их товарищи, сопровождавшие их в других лодках. Устраивали и «турниры», когда два юноши пытались столкнуть друг друга в воду палками. По словам Стоу, они обычно заканчивались тем, что оба участника падали в реку.

Пышными процессиями — приходскими и общегородскими — праздновал Лондон и другие праздники — день Троицы, Тела Христова и молебствия недели перед Вознесением. В конце XV века к английскому церковному календарю прибавились праздники Преображения (6 августа) и Св. Имени Иисуса (7 августа), и, как свидетельствуют сохранившиеся служебники XVI века, принадлежавшие лондонским церквям, приходы озаботились приобретением текстов новых литургий и молебствий, составленных специально для этих дней.

Все летние праздники сопровождались процессиями, а также и развлечениями приходской молодежи на свежем воздухе, порой не слишком упорядоченными и благопристойными. Молодые англичане танцевали, стреляли из лука, мерялись силой и, конечно же, играли в футбол.

Осенние праздники были связаны с благословением собранного урожая. А день Св. Михаила Архангела (29 сентября) означал время сбора рент и прочих платежей, а также начало очередной судебной сессии. 1 ноября праздновали день Всех святых, а 2 ноября — День всех душ, т. е. день поминовения усопших.

Мирские увеселения англичан, восходившие еще к языческим временам, также были связаны с церковью. Так, празднование Майского дня (1 мая), имевшее своими корнями ритуалы культа плодородия, стало символом единения приходских общин и городского сообщества. Джон Стоу писал, что в этот день лондонцы всех сословий собирались во дворе своей приходской церкви, а порой объединялось несколько небольших приходов. Они воздвигали там майский шест и развлекались весь день танцами, стрельбой из лука и т. п. В тот же день в приходе избирали майского короля и королеву из числа местной молодежи. Во второй половине дня устраивали костюмированные шествия и пантомимы, а вечером — фейерверки.

Главный майский шест города, торжественно воздвигавшийся главами городской общины, высился на Корнхилле, перед церковью Св. Андрея, получившей от него свое название (Сент-Эндрю-Андершафт, Св. Андрея-под-шестом). Однако в царствование Генриха VIII (1509–1547) эта традиция была прервана. Это было связано со случившимися в городе беспорядками. 1 мая 1517 г. большие группы лондонских подмастерьев, подстрекаемые речами некоторых проповедников (в частности, некоего Белла, произнесшего на пасхальной неделе проповедь против живших в Лондоне иностранцев), разгромили и разграбили дома иностранных купцов и ремесленников, проживавших в городе. Сил шерифов (одним из помощников которых тогда был знаменитый гуманист Томас Мор) не хватило для подавления бунта, и по приказу разгневанного короля на следующий день в город вошли отряды герцога Норфолка и его сына, графа Сарри. Беспорядки были подавлены, а зачинщики — или те, кого таковыми сочли, — и большая, до 400 человек, группа участников, были схвачены. На следующий день 13 зачинщиков были повешены по приказу короля, а остальных Генрих VIII помиловал после того, как его супруга, Екатерина Арагонская, преклонив колени и со слезами на глазах, вымолила у мужа жизни юных бунтовщиков. Дарование королевского прощения было обставлено в виде торжественной и устрашающей церемонии. Генрих VIII восседал в большом зале Вестминстерского дворца. Туда привели арестованных бунтовщиков, в саванах и с петлями на шеях. Они, а также присутствовавшие там и в окрестностях дворца лондонцы (их собралось до полутора тысяч человек) пали на колени и просили о милосердии. В ответ на изъявление покорности Генрих VIII соизволил даровать свое королевское помилование. Однако лондонцы знали о вмешательстве Екатерины. Годы спустя жены и матери незадачливых бунтовщиков проявят свою благодарность королеве в бурные годы Реформации.

После майского бунта городские власти не решались больше воздвигать большой шест, оказавшийся в 1517 г. невольным символом объединения городских подмастерьев. Он так и остался лежать во дворе церкви Св. Андрея-под-шестом, до тех пор пока и его не смела буря религиозного конфликта.

Приходская церковь была центром, вокруг которого объединялась община, средоточием ее мира. Прихожане не ощущали отчужденность церкви; она была своей во многих смыслах, в том числе и в самом прямом. Лондонцы вкладывали значительные средства в перестройку, ремонт и украшение своих церквей. Конечно, в этом проявлялось их стремление заслужить добрыми делами скорейшее освобождение души из мук чистилища после смерти и приобщение райскому блаженству. Однако немалую роль играло и желание обустроить свой мир — приход, причем в соответствии с собственными представлениями о красоте и порядке. Благотворительность подразумевала не только жертвование денег церкви, но во многом и распоряжение ими. Миряне в начале XVI века обладали значительными возможностями контроля по отношению к своему приходу. А к лондонцам это относилось в первую очередь. Ведь в их числе были богатейшие купцы страны, распоряжавшиеся значительными средствами. Часть этих средств тратилась на благотворительные нужды при их жизни; кроме того, согласно традиции, ⅔ имущества завещатели обычно оставляли жене, детям и родственникам, а ⅓ должна была идти на помин души завещателя, то есть на различные благотворительные проекты. Перестройка или ремонт церквей были одним из приоритетов.

Большинство лондонских приходских церквей было построено еще в XI–XII веках, а позднее, в XIV–XV веках, подверглось существенной перестройке в соответствии с изменившимися архитектурными вкусами паствы. В XVI веке строительство продолжалось. На рубеже XV–XVI веков была перестроена в готическом стиле церковь Сент-Мэри (Св. Марии) в Ламбете. В 1486–1523 гг. на средства состоятельных прихожан перестраивалась церковь Сент-Маргарет (Св. Маргариты) в Вестминстере. Примерно в тот же период — 1494–1516 гг. — перестроили и церковь Олл Хэллоус (Всех Святых) на Ломбард-стрит. В 1509 г. к церкви Сент-Бартоломью (Св. Варфоломея) у Менял (Бартоломью-лейн) пристроили южную капеллу на средства сэра Уильяма Кэйпела, торговца сукном и бывшего (1503 г.) лорда-мэра. Другой лорд-мэр (1510), сэр Генри Кибл, потратил значительные средства на перестройку церкви Сент-Мэри Олдемэри (Св. Марии древней) и завещал 1000 фунтов на те же цели. Благодаря его вкладу строительство было завершено в 1518 г.

Два других представителя лондонской элиты, шериф, сэр Уильям Фицуильям, и бывший лорд-мэр (1509 г.), сэр Стивен Дженинс (1450–1523), пожертвовали деньги на перестройку церкви Св. Андрея-под-шестом. К 1519 г. была закончена перестройка церкви Сент-Ведаст (Св. Ведаста) на Фостер-лейн. В церкви Олл Хэллоус (Всех Святых) у Стены в 1528–1529 гг. появился новый придел. Кроме того, в первой половине XVI в. были перестроены церкви Сент-Питер (Св. Петра) в Вестчипе и Сент-Джайлс (Св. Эгидия) у ворот Криплгейт.

Конечно, далеко не все в Лондоне располагали такими средствами. Однако практически каждый был в состоянии внести свою небольшую лепту. К сожалению, небольшие вклады легко ускользают от внимания историка, поскольку сохранившиеся источники — это чаще всего завещания. А их обычно составляли те, кому было что завещать. Кроме того, не учитываются прижизненные вклады и дарения.

Однако сохранившиеся расходные книги приходов помогают отчасти восполнить этот досадный пробел. Так, в уже упоминавшейся книге из церкви Св. Марии-на-холме, говорится, что в 1497 г. на средства прихожан в церкви был проведен ремонт, а также отреставрированы все изображения святых (статуи и фрески). В 1513 г. в церкви появилась новая ризница. Спустя два года прихожанки собрали 9 фунтов 10 шиллингов и на эти деньги заказали новый алтарный покров. Мы даже знаем, что покров был из красной и белой ткани и расшит золотой нитью. В 1527–1528 гг. прихожане заплатили за починку алтарного распятия, а также большого креста, выносившегося в приходских процессиях. Были заново раскрашены статуи святых покровителей прихода, а слегка облупившиеся подсвечники получили новый слой позолоты.

Средства на ремонт собирались как при помощи своего рода «налога» на прихожан, так и на их добровольные пожертвования. Они указывают на то, что для лондонцев XVI века церкви были домом Христа и, соответственно, их домом тоже.

Единение во Христе предполагало не только «присвоение» церкви, но и братскую любовь и взаимопомощь, связывавшую прихожан: богатых и бедных, живых и мертвых. Живые должны были молиться друг за друга и за души умерших собратьев, имена которых как минимум раз в род, в день Всех Душ, вспоминал священник, обращаясь к приходским книгам. Ведь они содержали не только перечень расходов — свидетельство благочестия здравствовавших прихожан, — но и имена покойников. Те, в свою очередь, произносили молитвы за живых, пребывая в чистилище.

Помощь бедным прихожанам со стороны их более удачливых собратьев имела две стороны. Она была проявлением христианской любви к ближнему, но имела и «корыстный» мотив: облагодетельствованные бедняки должны были в ответ проявить свою любовь молитвой за душу благодетеля. Порой в завещаниях весьма детально указывается, как именно следует потратить деньги на бедных, когда и как должны читаться молитвы.

Богатый торговец рыбой из прихода Св. Марии-на-холме, Джон Мэнджэм, в 1514 г. завещал похоронить себя в церкви, у северной стены, под окном с витражом «Семь добрых дел». Оправдывая подобные претензии, Мэнджем также распорядился, чтобы бедным прихожанам было роздано 20 шиллингов. Кроме этого, он пожелал раздать еще 40 шиллингов бедным непосредственно в день похорон, пошить для них одежду (на что выделялось еще 40 шиллингов), и оставил средства для того, чтобы заплатить за содержание 12 бедных заключенных в лондонских тюрьмах — Маршалси, Ньюгейте, Ладгейте и тюрьме Суда Королевской Скамьи. В тюрьмах XVI века заключенные сами должны были платить за свое содержание (то есть за еду, постель и прочие хотя бы минимальные удобства). Неимущим выделялись средства короны, но они были мизерными. Оказывая помощь таким заключенным, завещатель фактически давал им шанс хотя бы дожить до суда.

Другой лондонец, Джон Фейри, прихожанин церкви Сент-Стивен (Св. Стефана) на Коулмен-стрит, располагавший большими средствами, также завещал деньги бедным прихожанам и выделил 20 фунтов на поминальный обед для всего прихода. А сэр Уолтер Льюк завещал на оставленные им приходу деньги построить (или приобрести) церковный дом, где можно было бы проводить приходские ярмарки и пиры и т. п. В ответ на это он обязал церковных старост ежегодно на Майский день при собравшемся приходе громко читать 129-й покаянный псалом De Profundis («Из глубины взываю к Тебе, Господи»). После этого все прихожане должны были прочесть «Отче наш». Так в распоряжениях завещателя в молитве объединялись живые и умершие.

Принадлежность к приходской общине определялась обстоятельствами рождения того или иного лондонца. Однако помимо приходов в городе существовало множество других религиозных сообществ, членство в которых определялось личным выбором.

Наиболее многочисленными и распространенными среди них были религиозные братства, которые в Англии также именовали гильдиями. Для того чтобы избежать путаницы с профессиональными гильдиями, объединявшими купцов, ремесленников или наемных рабочих по роду занятий и тоже имевшими религиозные функции (отступавшими, впрочем, на второй план по сравнению с мирскими заботами), здесь будет использоваться термин «братства».

Религиозное братство представляло собой объединение мирян под покровительством какого-либо святого, Девы Марии, Св. Троицы, Тела Христова и т. п. Целью существования братства было обеспечение каждому его члену достойных христианских похорон — настолько пышных, насколько это позволял бюджет сообщества, — а также и постоянных молитв о скорейшем освобождении его души от мук Чистилища.

Ежегодно в день святого покровителя братства его члены собирались на торжественную мессу у алтаря «своего» святого. Мелкие братства нанимали для этого священника, а у более крупных и богатых были свои алтари в приделах или даже капеллы, в которых постоянно служили мессы специально нанятые священники (которые помимо выполнения обязанностей в капелле помогали еще и приходскому священнику — например, руководили хором). Во время мессы поминались все покойные братья.

После торжественной мессы члены братств отправлялись на ежегодное собрание, на котором рассматривались и утверждались счета братства, избирались его должностные лица, собирались ежегодные взносы. Они обычно были совсем небольшими и могли составлять 1 пенс «на мессу» и на похороны братьев, а за отсутствие на ежегодном собрании налагался штраф в полпенни, или полфунта воска на свечи, зажигавшиеся на алтаре в день праздника. После собрания братья и сестры отправлялись на праздничный обед. Крупные братства — такие, например, как братство Св. Троицы из Ковентри, члены которого происходили изо всех графств Англии и включали в себя многих богатых лондонцев, — праздновали по 2–3 дня, с музыкой и танцами и мистериями — театральными представлениями на религиозные сюжеты.

Большинство лондонских братств, впрочем, крупными не были. Они часто трансформировались из скромных приходских братств, объединявших прихожан, а иногда и часть их, порой по возрастному или половому признаку (например, девушек или неженатых молодых людей), в их почитании святого патрона, выражавшемся в сборе средств на свечи для его алтаря. Примером может послужить братство Св. Бригитты из церкви Сент-Брайд (Св. Бригитты) на Флит-стрит. Оно возникло как сообщество прихожан, объединившихся в почитании святой покровительницы церкви, и несло ответственность за свечи, возжигавшиеся перед ее алтарем. По прошествии времени сообщество стало и мемориальным братством, так как начало проводить мессы с молитвами о душах его усопших членов. У братства появился свой капеллан, ежедневно служивший мессы у алтаря святой. Наконец, на последней стадии сообщество превратилось в братство, члены которого носили собственную ливрею.

Помимо молитвы за братьев, религиозные братства занимались и благотворительностью. Они оказывали помощь своим членам — старым, больным или лишившимся средств к существованию из-за каких-либо стихийных бедствий и т. п. По документам 1548 г. братство Salve Regina из прихода Св. Магнуса выплачивало 2 шиллинга в неделю брату, пребывавшему в тюремном заключении (на время его заточения), 1 шиллинг 2 пенса — ослепшему брату (пожизненно), 1 шиллинг — больной сестре. Еще 10 шиллингов в неделю распределялось между тремя неимущими членами братства. А братство Девы Марии из уже упоминавшейся церкви Св. Бригитты оказывало финансовую поддержку пятерым бедным женщинам и троим мужчинам — членам братства.

Согласно сохранившимся документам, около четверти всех завещаний лондонцев в начале XVI века содержали упоминания о вкладах и средствах для религиозных братств, которых в Лондоне того времени было, по разным оценкам, от 80 до 100 с лишним; 30 из них были основаны после 1500 г.

Однако крупных братств в Лондоне практически не было. Если в других городах существовали многочисленные влиятельные сообщества, годовой бюджет которых исчислялся сотнями фунтов, то в столице доход большинства братств варьировался в пределах 10–20 фунтов в год. Самым богатым из всех, по сведениям королевских оценщиков, действовавших в 1548 г., было братство Девы Марии из прихода Св. Маргариты (Вестминстер), доход которого составлял 55 фунтов в год.

Не были лондонские братства и «закрытыми клубами», объединявшими только представителей городской элиты, как это случалось во многих провинциальных городах.

Относительная скромность лондонских братств объясняется тем, что они сосуществовали с многочисленными и гораздо более могущественными профессиональными гильдиями купцов и ремесленников, которые оказывали влияние на городские дела. Религиозные же братства представляли собой не столь многочисленные общины, членство в которых определялось личными религиозными чувствами и предпочтениями.

Существовали, впрочем, и братства, имевшие религиозные функции, однако объединявшие людей одной профессии. Таких в многолюдном Лондоне было особенно много. Существовало даже братство приходских клерков, объединившихся под покровительством Св. Николая.

Подобно приходам, братства объединяли живых и уже умерших членов общины. Порой члены братств заносили в их списки и своих уже скончавшихся предков, родственников и друзей, обеспечивая им тем самым постоянное поминовение и молитву за их души. Братства не знали половой дискриминации. Хотя были братства, в которые принимали только мужчин или только женщин, большинство из них носило смешанный характер, причем женщины выступали в них не как жены и дочери, но от собственного лица.

Однако самой важной особенностью братств как добровольных религиозных объединений было то, что они полностью контролировались мирянами. Именно миряне — члены общин — собирали взносы и следили за расходованием средств, из их числа избирались все должностные лица. Именно они нанимали священников-капелланов и предписывали им, когда и какие именно службы служить. Духовенство, хотя и участвовало в собраниях братств, не имело возможности контролировать их деятельность.

Другой сферой проявления религиозности лондонцев, в которой переплетались мирские интересы и духовные устремления, были столичные монастыри. В начале XVI века Лондон и его окрестности насчитывали 39 монастырей и монашеских общин, оказывавших серьезное воздействие на разные стороны городской жизни.

Самыми древними из них были бенедиктинские обители, наиболее известной из которых было Вестминстерское аббатство. Уступавший по богатству только аббатству Гластонбери (графство Сомерсет), монастырь был тесно связан с королевской властью: он являлся местом коронации английских монархов, а также упокоения многих из них. По желанию первого короля из династии Тюдоров, Генриха VII, к монастырской церкви была добавлена капелла Девы Марии, построенная в 1503 г. сэром Реджинальдом Бреем. Она представляет собой один из прекраснейших образцов так называемого перпендикулярного стиля английской готической архитектуры. Капелла должна была разместить надгробие предшественника Тюдоров, короля Генриха VI, почитавшегося в народе как святого чудотворца. Генрих VII, подчеркивавший свое родство с династией Ланкастеров, добивался от Рима формальной канонизации своего венценосного тезки и приготовил достойное место для его раки, куда должны были устремиться паломники. Однако канонизация в Риме была длительным процессом, и Генриху VII не суждено было дожить до исхода. Он умер в 1509 г. и был похоронен в новой капелле. Надгробие короля и его супруги, Елизаветы Йоркской (ум. 1504), было создано итальянским скульптором Пьетро Торриджано.

Другой бенедиктинский монастырь — Бермондси — находился на южном берегу Темзы, в Саутворке. Неподалеку от Лондона было и два женских бенедиктинских монастыря: Св. Елены, располагавшийся к востоку от ворот Бишопсгейт, и Девы Марии в Клеркенуэлле. Однако самая большая — и самая богатая — в Англии обитель «черных монахинь» располагалась к востоку от Лондона, в Баркинге. Ей принадлежало множество маноров и угодий в Эссексе, а также и недвижимость в Лондоне. Аббатство являлось патроном[1] приходской церкви Всех Святых (Олл Хэллоус Баркинг), находящейся возле Тауэра.

Цистерцианцам принадлежал располагавшийся в Восточном Смитфилде монастырь Сент-Мэри Грей-сес (Св. Марии Милостивой), который лондонцы еще в XVI веке называли Новым монастырем.

В Лондоне также насчитывалось 6 обителей нищенствующих орденов, которые лондонцы, как правило, именовали в соответствии с цветом или другими отличительными особенностями облачений братьев. Так, «братья с крестами» (Crossed friars или Crutched friars) носили с собой посохи с рукоятью в форме креста, а на их облачении были нашиты красные кресты. Их обитель располагалась рядом с Тауэр-Хилл; этот район до сих пор сохраняет старое название. «Белые братья» (White friars), монахи-кармелиты, поселились к востоку от Темпла, между Флит-стрит и Темзой. «Серые братья» — францисканцы — разместились к северу от Ньюгейт-стрит. Францисканцы давно пользовались королевским покровительством и имели много богатых патронов, что отчетливо проявилось в архитектуре обители. Их монастырская церковь (церковь Христа, Крайст-чёрч) размером уступала только собору Св. Павла. Женская ветвь ордена — клариссы — имела монастырь (Св. Марии) к югу от Олдгейт. Благодаря им там до сих пор сохранилась улица Св. Клары и улица Минориток.

Доминиканцы — «черные братья» (Black friars) — построили свой монастырь между Темзой и Ладгейт-Хилл. Его величественные (а главное, вместительные) здания в XVI веке не раз становились сценой, на которой разыгрывались важные исторические события. Порой здесь заседал парламент и Тайный Совет, а в 1522 г. поместили императора Карла V во время его визита в Англию. Наконец, августинцы-еремиты («братья-августинцы») разместились между Брод-стрит и городской стеной.

Чартер-хаус — монастырь картузианцев — располагался в Смитфилде, к северо-востоку от городской стены. Картузианцы, уважаемые лондонцами за строгость жизни, были духовными наставниками благочестивых горожан. В 1499–1503 гг. сюда в поисках уединения и жизни, наполненной молитвой и созерцанием, удалялся лондонский юрист, будущий лорд-канцлер и католический мученик, сэр Томас Мор.

В Лондоне было также и 5 обителей каноников-августинцев: Св. Троицы у ворот Олдгейт, Сент-Бартоломью (Св. Варфоломея) в Западном Смитфилде, Сент-Мэри Спайтел (Св. Марии в Спитфилде) у Бишопсгейт, Св. Марии у ворот Криплгейт и Сент-Мэри Оверис (Св. Марии-за-рекой) на южном берегу Темзы, в Саутворке. Каждый из монастырей (кроме обители Св. Троицы) управлял большим госпиталем.

Кроме этих обителей, в округе Лондона располагался английский приорат ордена рыцарей-иоаннитов (приорат Св. Иоанна в Клеркенуэлле), а также кельи отшельников (из числа монахов цистерцианского аббатства Гарендон в Лестершире) при церкви Сент-Джеймс (Св. Иоанна-у-стены), находившиеся, как явствует из названия, у городской стены, рядом с воротами Криплгейт.

В окрестностях города находилось и еще несколько крупных обителей, оказывавших большое влияние — духовное и экономическое — на жизнь лондонцев. В Иплсворте, противоположном от королевского дворца в Ричмонде, находилось аббатство Сион — относительно недавно (в XV веке) основанная бригиттинская обитель. Еще два влиятельных монастыря тогда же были построены францисканца-миобсервантами в Ричмонде и Гринвиче, неподалеку от королевских дворцов.

Помимо собственно монастырей, в Лондоне и его округе было множество монашеских общин, целью существования которых были госпитали, обычно соединявшие в себе функции больницы и приюта для бедных и сирот. Наиболее крупные лондонские госпитали управлялись канониками-августинцами. Госпиталь в Сент-Мэри Спайтел был одним из самых больших в Англии. Он мог принять 180 больных.

Госпиталь Св. Марии у Криплгейт был приютом для слепых. Госпиталь Св. Варфоломея в Смитфилде (старейший из ныне существующих) и Св. Томаса [Бекета] в Саутуорке (управлявшийся канониками из Сент-Мэри Оверис) принимали неимущих больных. В госпитале Св. Томаса даже было «отделение», куда могли обратиться за помощью незамужние беременные женщины.

Госпиталь Сент-Кэтринс (Св. Екатерины) у Тауэр-хилла (нынешний док Сент-Кэтринс) представлял собой приют для старых и больных. Он находился под патронатом английских королев.

Госпиталь Сент-Энтони (Св. Антония) давал бедным путникам кров, еду и одежду, а также лечил больных от «Антониева огня» (эрготизма). Госпиталь Сент-Джайлс (Св. Эгидия-в-полях) за городскими стенами (возле нынешней Тоттенхэм-корт-роуд) принимал прокаженных. Еще одной обителью для прокаженных (девственниц) был госпиталь Сент-Джеймс (Св. Якова-в-полях). На Стрэнде в 1512 г. открылся госпиталь Св. Иоанна, который из-за близости с королевским дворцом Савой получил такое же название. Средства для госпиталя были оставлены Генрихом VII в его завещании; он давал приют сотне бедняков.

Госпиталь Св. Марии, управлявшийся братьями и сестрами Ордена Вифлеемской звезды, а в лондонском просторечии Сент-Мэри Бетлэм, или Бедлам, был единственным на всю страну приютом умалишенных. Кроме него, у Чаринг-Кросс был расположен госпиталь Сент-Мэри Ронсевал (Св. Марии), получившей название от материнской обители — августинского монастыря из Ронселалля (Наварра). Он, как и три госпиталя клюнийцев, находившиеся у Олдег-сгейт, Криплгейт и Олдборна, давал приют лондонским беднякам.

В Чипсайде существовал госпиталь Св. Томаса (Фомы) Бекета, принадлежавший монахам ордена Св. Томаса (Фомы Акрского). Основанный как рыцарский, к концу XV в. он стал монашеским, а его госпиталь стал приютом для старых монахов. Существовал и еще один своего рода «дом престарелых» для священников — приют при церкви Св. Августина-у-стены.

Монастыри и их обитатели были связаны с жизнью лондонцев тысячью уз. Монастыри владели недвижимостью и прочей собственностью в столице и ее округе, так что многие местные жители являлись их арендаторами. Кроме того, обители вели и активную хозяйственную деятельность, создавая рабочие места и, следовательно, являясь работодателями сотен лондонцев.

Больные и неимущие жители столицы были и объектами благотворительной деятельности монашеских орденов. Выше уже перечислялись госпитали, которых в начале XVI в. в столице насчитывалось шестнадцать. Кроме них, обители содержали приюты для престарелых бедняков и регулярно раздавали милостыню в виде мелких монет и еды. Таким образом, монастыри играли ключевую роль в организации системы здравоохранения и социальной защиты, имевшей столь большое значение для неимущих горожан.

Однако главной обязанностью монахов, смыслом их существования, была молитва за всех христиан, а также наставление последних в вере. Сама молитва протекала в монастырских стенах и в принципе была отделена от жизни мирян, хотя многие из них могли присутствовать на службах в монастырских церквях и молиться вместе с монахами. А благотворителей монастырей, которые зачастую были и похоронены в них, монахи регулярно поминали и служили поминальные мессы. Так что и в молитве проявлялось постоянное взаимодействие монахов и мирян.

Что же касается наставлений, то они требовали такого взаимодействия. Оно могло принимать различные формы. Во-первых, многие монахи, особенно братья нищенствующих орденов — доминиканцы, францисканцы, кармелиты, — были проповедниками. В начале XVI века проповеди еще не стали постоянной чертой приходской жизни, но это не означает, что миряне редко слышали проповеди. Эту нишу заполняли проповедники-монахи, пользовавшиеся большой популярностью. Поскольку обители нищенствующих орденов, как правило, располагались непосредственно в городах или рядом с ними, горожане слышали проповеди гораздо чаще сельских жителей. А жители Лондона, с его многочисленными монастырями и приоратами нищенствующих орденов и вовсе были избалованы вниманием лучших проповедников страны. Ведь именно в Лондоне, у креста Св. Павла, располагалась главная проповедническая кафедра страны. Можно утверждать, что для столичных жителей начала XVI века проповеди были уже обычным явлением.

Другим каналом воздействия были исповеди и беседы, проводившиеся исповедниками с мирянами. Многие горожане, имея богатый выбор, предпочитали исповедаться не в собственном приходе, а в одном из многочисленных монастырей, следуя в этом собственному выбору.

Церкви, монастыри и монашеские общины наставляли горожан и иным способом — через систему образования. Самая знаменитая школа Лондона — школа при соборе Св. Павла — была основана в 1512 г. настоятелем собора, Джоном Колетом. Он был сыном сэра Генри Колета, богатого торговца тканями, дважды — в 1486 и 1495 гг. — бывшего лорд-мэром Лондона. Его сын, единственный из 22 детей доживший до совершеннолетия, унаследовал состояние отца и большую часть его потратил на создание школы. В ней должны были учиться 153 мальчика из бедных семей. Обучение было бесплатным. Целью образовательного проекта было подготовить детей из семей небогатых горожан к жизни полезных членов городской общины, дав им представление о долге христианина, а также и образование, необходимое для того, чтобы найти достойную работу. Первым главой школы стал блестящий филолог-латинист Уильям Лилли (1468–1522).

Остальные лондонские школы по своему происхождению были более старыми и связанными либо с монашескими общинами, либо с приходскими церквями. Джон Стоу в числе главных школ города называет, помимо школы Св. Павла, школу Вестминстерского аббатства и школу аббатства Бермондси. Помимо них, существовали еще две школы в Смитфилде — при приорате Св. Иоанна Иерусалимского (рыцарей-иоаннитов) и при августинской обители Св. Варфоломея, школа при другом августинском монастыре — Св. Троицы у Олдгейт, и на другом берегу Темзы — школа при монастыре Сент-Мэри Оверис в Саутворке. К ним прибавлялись еще школы при госпитале Св. Томаса (Фомы) Акрского и Св. Антония. Последняя считалась одной из лучших; в ней в свое время учился Томас Мор. Школы существовали также в приходах Сент-Мартин-ле-Гранд (Св. Мартина), Сент-Мэри ле Боу (Св. Марии) в Чипсайде, Св. Данстана-на-западе, Сент-Эндрю (Св. Андрея) в Олдборне, Олл Хэллоус (Всех Святых) на Темз-стрит и Сент-Питер (Св. Петра) на Корнхилле.

Взаимодействие монахов и мирян могло принимать и непрямые, но от этого не менее действенные формы. Ведь монастыри испокон веку были центрами, производившими и распространявшими книги, в том числе и наставления в христианской жизни, в которых высокие достижения монашеской духовной традиции адаптировались к мирской жизни. На протяжении столетий такие наставления были рукописными и, как правило, выходили из монастырских скрипториев. В конце XV — начале XVI века с ними начали конкурировать (хотя и не вытеснили окончательно) печатные издания. Первый английский печатник и книготорговец, Уильям Кэкстон (1415/22–1492), основал свою типографию в Вестминстере, однако его знаменитые преемники, эльзасец Винкин де Ворд (ум. 1534) и нормандец Ришар Пинсон (14481529) перебрались в Лондон. Винкин де Ворд открыл типографию на Флит-стрит, в приходе Сент-Брайд, а Пинсон — неподалеку от него, в Темпл-Бар. Винкин де Ворд также открыл книжную лавку у собора Св. Павла. Благодаря им оба эти адреса — Флит-стрит и собор Св. Павла — стали ассоциироваться с печатью и книготорговлей.

Винкин де Ворд издал около 400 книг (800 изданий), а Пинсон — порядка 500 изданий. Подавляющее большинство их книжной продукции составляли книги религиозного содержания — служебники и молитвословы, жития святых, а также и наставительная литература на английском языке, предназначавшаяся грамотным мирянам, и прежде всего лондонцам, среди которых доля грамотных была выше, чем в среднем по стране.

Многие из издаваемых произведений выходили из-под пера монахов. Одним из наиболее популярных авторов был Ричард Уитфорд, монах бригеттинского монастыря Сион. Огромную популярность приобрела его книга «Работа домовладельцев» (1531), представлявшая собой руководство христианской жизни мирянина. До 1537 г. лондонский печатник Роберт Редман выпустил 8 изданий этой книги. Другими, не менее популярными трудами Уитфорда были «Подготовка к причастию» (1531) и «Следование Христу» (1531) — английский перевод «Подражания Христу» Фомы Кемпийского. Последний труд был настолько популярен, что перевод Уитфорда был переиздан 5 раз в течение года. В 1530–1538 гг. эти и другие книги Уитфорда вышли в 32 изданиях и имели огромный успех. Помимо собственных работ, Уитфорд адаптировал для мирян наставления в религиозной жизни, изначально адресованные монахам и принадлежавшие перу Св. Бонавентуры и Св. Бернарда. Кроме того, он также готовил к изданию труды своих собратьев-монахов — например, анонимный «Сборник молитв» (1528, 1530, 1531, 1532), составленный монахом-картузианцем. Другие бригеттинцы тоже издавали наставительные произведения. Старший современник Уитфорда, Уильям Бонд издал «Паломничество совершенства» (1526 и 1531) и «Наставления совести» (1527, 1534). А Джон Фьютерер издал в 1534 г. «Зерцало Страстей Христовых».

Произведения бригеттинцев и других монахов пользовались огромной популярностью в Лондоне. К сожалению, ввиду отсутствия источников, мы гораздо меньше знаем о том, каким образом эта раскупавшаяся литература усваивалась. На таком фоне интересным исключением является commonplace-book (рукописный сборник молитв, наставлений, рецептов и календарных сведений), принадлежавший лондонскому бакалейщику Ричарду Хиллу, торговавшему в столице в 1520–1530х гг. и жившему в приходе церкви Св. Андрея-под-шестом. В этом сборнике присутствуют многие молитвы и наставления, созвучные тем, что издавали примерно в то же время монахи-бригеттинцы. Хилл был необычен тем, что знал латынь, по крайней мере, мог на ней читать. В его сборник вошел ряд латинских текстов, в том числе и руководство по подготовке к исповеди, предназначавшееся для священников.

Таким образом, можно констатировать, что для части образованных лондонцев монашеская религиозная традиция не представлялась чем-то чуждым и непонятным; напротив, она успешно адаптировалась ими и воспринималась как руководство, помогающее строить их собственную духовную жизнь.

Привязанность лондонцев к монастырям выражалась и более материальным образом. Вклады в монастыри, предназначавшиеся для монашеской общины или же для нужд благотворительности, были весьма распространенными. Выше уже шла речь о королевских пожертвованиях на строительство капеллы в Вестминстерском аббатстве и госпиталя Савой. Богатые лондонцы ненамного отставали от своего короля. Так, в 1504 г. сэр Джон Персивал, купец, принадлежавший к гильдии портных и суконщиков, завещал средства на строительство нового шпиля для церкви госпиталя Св. Екатерины.

В 1516 г. от пожара сильно пострадал монастырь кларисс. Однако вскоре он был отстроен заново. Средства на строительство были выделены городским советом Лондона (100 марок), лорд-мэром и богатыми горожанами (еще 200 марок). В 1517–1522 гг. монашеская община госпиталя Св. Фомы Акрского получила новый зал капитула и новую капеллу, отстроенные на средства гильдии торговцев тканями.

В 1522 г. бакалейщик, сэр Джон Милборн, завещал монастырю «братьев с крестами» деньги на строительство приюта. По распоряжению завещателя, 14 небольших домиков должны были принять такое же количество местных стариков, лишившихся в силу возраста средств к существованию, и их жен, если таковые имелись.

Делались и гораздо меньшие по масштабу вклады. По подсчетам историков, в каждом втором из сохранившихся от начала XVI века завещаний лондонцев часть средств оставлялась одному или нескольким монастырям.

Не стоит, впрочем, считать, что отношения между духовенством и мирянами в Лондоне были безоблачными. Монастыри, приходские и коллегиальные церкви и собор являлись землевладельцами, владельцами недвижимости, сдававшейся в аренду лондонцам, а также и работодателями многих из них. Соответственно, споры и судебные тяжбы относительно имущественных прав и платежей были неизбежными.

Однако чаще всего конфликты возникали из-за десятины. В начале XVI века споры из-за десятины, дошедшие до суда, имели место в трети всех лондонских приходов. Речь шла о том, что каждый мирянин обязан был выплачивать в пользу приходской церкви — на ее содержание, — определенную сумму денег. Если в сельской местности десятина часто имела натуральный характер и выплачивалась мерами зерна и головами скота, то в административной и деловой столице страны все платежи производились звонкой монетой. Лондонцы должны были платить церкви 3 шиллинга 5 пенсов с каждого фунта арендной платы за дом или с каждого фунта из той суммы, в которую этот дом оценивался (для домовладельцев). Бедняки, снимавшие комнаты, слуги и т. п. должны были платить 1 пенс с шиллинга стоимости найма комнаты, или просто 1 пенс. В XV веке к ним прибавился гораздо более спорный платеж — десятина с заработной платы, отнюдь не приводившая в восторг многих лондонцев, работавших по найму. Кроме того, теоретически полагалось платить десятину и со всех доходов — порой весьма значительных. На практике же это определялось личным благочестием лондонцев. Полагалось также платить за исполнение треб — венчания, похороны, благословение женщин после родов — а также вносить небольшой вклад (от 1 пенса) каждый год в день молитвы за покойных прихожан.

Споры об уплате десятины были весьма распространенными в Лондоне; порой они возникали и оттого, что лондонцы, живя в большом городе с множеством церквей, чувствовали себя в меньшей мере связанными с приходом, которому уплачивалась десятина, нежели с избранными ими самими братствами и/или монастырскими обителями, становившимися объектами их благотворительности.

Однако сам принцип существования десятины лондонцами не оспаривался. В 70 % завещаний, составленных в начале XVI века, упоминаются невыплаченная в силу забывчивости или по иной причине десятина, и душеприказчикам предписывается возместить ущерб. Таким образом, лондонцы или их наследники десятину все же платили, хотя порой явно со скрежетом зубовным.

Другой существенной проблемой являлась запутанная ситуация с юрисдикциями в городе, способствовавшая росту преступности. Тому было две причины. Одна из них заключалась в существовании права убежища. Начиная с VII века все церкви имели право давать приют беглым преступникам в течение 40 дней. По истечении этого срока преступники должны были либо предстать перед судом, либо признать себя виновными и отправиться в изгнание за пределы страны. Кроме того, некоторые церкви и монастыри в силу королевского пожалования имели право принимать не только лиц, совершивших уголовные преступления, но и убийц и политических преступников — противников правящей династии, например. Придя к власти, Тюдоры — Генрих VII и его сын Генрих VIII, — существенно ограничили право убежища, сократив число санктуариев (мест, где предоставлялось убежище), а также и список правонарушений, на которые такое право распространялось.

Тем не менее, в Лондоне оставалось несколько убежищ, ставших в XVI веке настоящим рассадником преступности. Самым крупным среди них было Вестминстерское аббатство. Благодаря праву убежища на его окрестности не распространялась юрисдикция городских властей или епископа Лондонского: Вестминстер управлялся аббатом и подчинялся юрисдикции чинов королевского двора в том случае, если король пребывал там в своем дворце. Парадоксальным образом место, где по традиции собирался парламент, — источник закона Англии и верховный суд, — располагалось в опасном районе, где воры и проститутки чувствовали себя безнаказанно. А грабежи на Стрэнде, соединявшем Лондон и Вестминстер, были обычным делом.

Здесь сказывалась и близость другого убежища — при церкви Сент-Мартин-ле-Гранд, которая с 1504 г. подчинялась юрисдикции Вестминстерского аббатства. Этот район стал домом воров, должников, а также многочисленных ремесленников и торговцев-иностранцев, которые порой занимались своей деятельностью в обход суровых городских правил, регулировавших жизнь иностранцев в Лондоне. А это, в свою очередь, вызывало большое недовольство местных жителей, опасавшихся конкуренции со стороны иммигрантов. Глухое недовольство прорвалось печально знаменитым бунтом 1517 г., о котором уже шла речь, но мелкие конфликты случались постоянно. Неудивительно поэтому, что иностранцы предпочитали селиться вместе и за пределами городских стен или, по крайней мере, там, где законы Сити не действовали.

Кроме того, существовали и другие районы, которые, хотя и не являлись убежищами, были, тем не менее, изъяты из-под действия городской юрисдикции. Как правило, это была округа того или иного монастыря или госпиталя, обладавшая особыми правами. Например, вокруг монастыря кармелитов Уайтфрайарз (между Флит-стрит и Темзой), не подчинявшегося городским властям, со временем сложился печально знаменитый район «Малый Эльзас», куда представители закона опасались сунуться. Он стал прибежищем воров и разбойников на несколько столетий.

Подобную же дурную славу имели и районы у Тауэр-Хилла, вокруг монастыря кларисс, находившегося в папской юрисдикции, и госпиталя Св. Екатерины, подчинявшегося не городу, а королю. А на другом берегу реки располагался Саутворк, большая часть которого подчинялась не Сити или епископу Лондонскому, а епископу Винчестерскому. Поэтому эти районы предпочитали обживать люди, находившиеся в конфликте с законом светским или церковным — должники, содержатели арен, где проводились петушиные бои и травля медведей, а также притонов и борделей.

Еще одна сфера, в которой периодически возникали конфликты, также относилась к области законов. Лондон как столица был средоточием судебной деятельности. Здесь заседали все высшие суды страны; здесь же, в судебных Иннах и окрестностях, жила и работала многочисленная община юристов общего права, от которых, в свою очередь, зависели их клерки, помощники, слуги и домочадцы. Как и во всех странах Европы, в Англии светские и духовные суды конкурировали друг с другом. Во-первых, речь шла о делах, которые находились в ведении светских и духовных судов — например, дела о завещаниях. Здесь юристы общего и канонического права выступали в качестве соперников.

Кроме того, существовала и так называемая «привилегия клирика», изымавшая любого человека, принадлежавшего к духовному званию, из-под действия общего права и передававшего его церковному суду. На практике это означало, что поскольку церковные суды не могли приговаривать к смертной казни, клирики, виновные в тяжелых преступлениях, например в убийстве, отделывались более мягким наказанием, тогда как мирянина за это повесили бы.

Напряжение, которое могло возникнуть в ситуации пересекающихся и налагающихся друг на друга правовых систем, отчетливо проявилось в деле Ханна, вызвавшем бурную реакцию городской элиты Лондона. Ричард Ханн был членом гильдии портных и торговцев готовым платьем. От прочих своих собратьев он отличался интересом к запрещенной в начале XVI века религиозной литературе круга лоллардов, последователей учения богослова XIV века Джона Уиклифа (это учение позднее признано еретическим, см. ниже), а также любовью к судебным тяжбам, которые его и сгубили.

В марте 1511 г. умер маленький сын Ханна. По традиции, в случае смерти младенца его крестильную рубашку (порой сшитую из дорогой ткани) передавали священнику, отслужившему погребальную мессу. Однако Ханн отказался это сделать. В тот момент священник прихода Сент-Мэри (Св. Марии) Мэтфеллон в Уайтчепле, где произошел спор, не стал настаивать на своих правах. Однако спустя несколько месяцев, в ноябре 1511 г., Ханн и его друг оказались замешанными в еще один конфликт с настоятелем и старостами прихода Св. Михаила в Корнхилле относительно права на держание. Конфликт привел тяжущиеся стороны в суд лорд-мэра. После этого лондонские клирики были куда меньше настроены спускать Ханну его прегрешения.

В апреле 1512 г. Ханн был вызван в суд архиепископа Йоркского — папского легата в Англии, кардинала Томаса Уолси (1470/71–1530) по обвинению в неуплате за требу. Процесс Ханн проиграл, и его обязали уплатить деньги. Не сохранилось никаких сведений о том, уплатил ли он их. В декабре 1512 г. он пришел в церковь Св. Марии на вечерню, однако викарий, Томас Маршалл, назвал его отлученным от церкви и приказал покинуть храм. Не вполне понятно, связаны ли слова священника с предыдущим судебным процессом или с подозрениями властей в том, что Ханн склонялся к еретическому учению.

Как бы там ни было, Ханн решил, что лучшая защита — нападение, и выдвинул против Маршалла обвинение в клевете; иск был подан в королевский (светский) суд. Кроме того, он обвинил Маршалла, а также всех, кто был вовлечен в предыдущий судебный процесс о выплате требы, в совершении преступления, которое английские законы называли термином praemunire — то есть обращении в церковный суд, власть которого происходит из источника, находящегося вне Англии, в обход собственно английских судов. В данном случае речь шла о том, что дело рассматривалось в суде легата, власть которого была дарована ему папой римским.

Рассмотрение нового иска в Суде Королевской скамьи затянулось на весь 1513 г., а в октябре 1514 г. Ханн был арестован по обвинению в ереси. В его доме был проведен обыск, причем была обнаружена Библия на английском языке с запрещенным предисловием, написанным Уиклифом. Конечно, никакой епископской лицензии, разрешавшей мирянину читать подобные тексты, он не имел. Ханн был помещен под стражу в тюрьму епископа Лондонского, «Башню лоллардов» при соборе Св. Павла. 2 декабря Ханна допросили в присутствии епископа Лондонского Ричарда Фицджеймса, а 4 декабря заключенного нашли повесившимся в своей камере.

Канцлер (глава суда диоцеза) лондонской епархии Уильям Хорси заявил, что Ханн совершил самоубийство, опасаясь смертного приговора за ересь. Был проведен посмертный процесс; Ханна признали виновным в ереси на основании того, что он, по словам свидетелей, критиковал злоупотребления клира, отрицал пресуществление хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы во время таинства евхаристии и разделял мнение Уиклифа. Имущество Ханна как еретика было конфисковано, а его тело публично сожжено 20 декабря 1514 г.

Однако на этом дело не кончилось. Лондонская городская корпорация была возмущена посягательством на одного из представителей городской элиты, хотя они и не разделяли его взглядов. В феврале 1515 г. присяжные суда лондонского коронера вынесли вердикт, согласно которому Ханн не повесился, а был убит. В качестве обвиняемых называли тюремщиков Ханна. Один из них, Чарльз Джозеф, был арестован и признался в убийстве. Он также показал, что его сообщниками были второй тюремщик, Уильям Спалдинг, а также и канцлер Хорси. Впрочем, Джозеф был незадолго до этого уволен по приказу Хорси, так что у него был мотив обвинить обидчика, представив то, что, скорее всего, было попыткой скрыть незаконные пытки, примененные против Ханна, как заговор духовенства. Мотивов, по которым Хорси мог бы убить Ханна, не обнаружили ни беспристрастные современники, ни историки позднейших времен.

Однако многие лондонцы так не думали. Из смутьяна и еретика Ханн превратился в мученика, лондонские магистраты настаивали на том, чтобы предать Хорси суду. Возник вопрос и о том, как его судить. Как клирик, Хорси не должен был предстать перед светским судом, на чем настаивали именитые лондонцы.

Дело обсуждалось на заседаниях парламента 1515 г. и вылилось в бурные дебаты о границах светской и духовной юрисдикций и о привилегии клириков. Самого Хорси, впрочем, признали невиновным. А конфликт, касавшийся судебных привилегий духовенства, постепенно сгладился. Тем не менее, дело Ханна позднее дало оружие в руки следующего поколения юристов и горожан — тех, кто увлекся идеями протестантской Реформации.

Имущественные и судебные споры мирян и духовенства в начале XVI века были, впрочем, «рабочими» — серьезными, но неизбежными при таком переплетении юрисдикций и имущественных интересов. Большинство лондонцев, как и англичан в целом, были довольны своей церковью, хотя и не отрицали того, что в ней есть проблемы и злоупотребления властью, которые неплохо было бы устранить.

Основными жалобами мирян, когда речь шла о священниках, были нон-резиденство и плюрализм. Церковные каноны предписывали священникам постоянно пребывать в своих приходах, отправлять службы и заботиться о пастве. Однако на практике многие священники отсутствовали в приходах, либо потому, что имели под своим началом несколько приходов (т. е. были плюралистами), либо потому, что находились на королевской службе в качестве дипломатов или же являлись капелланами знатных семейств.

Лондонские священники, как правило, пребывали в своих приходах, а если все-таки отсутствовали (ведь многие из них находились на королевской службе), то назначали викариев, выполнявших их обязанности. Что же касается плюрализма, то здесь картина была менее оптимистичной. Проблема существовала на протяжении столетий, главным образом потому, что большая часть приходов была слишком бедной, чтобы адекватно содержать священника. Только получение другого прихода помогало такому «бедняку» свести концы с концами, но при этом значительно осложняло выполнение пастырских обязанностей.

Лондон в данном отношении был более благополучен, нежели провинции, поскольку его приходы были относительно богатыми. Половина из них приносила священникам не менее 20 фунтов в год, а порой и гораздо больше. Тем не менее, оставалась и вторая половина. Кроме того, многие клирики, задействованные на королевской службе, получали богатые лондонские приходы в качестве платы за услуги. В результате 16 % священников в Лондоне имело два прихода, 11 % — три, а 3 % — более трех. Это обстоятельство порой раздражало прихожан, требовавших «своего» священника.

Но в целом «качество» лондонского духовенства было выше, чем в среднем по стране. Лондонское духовенство было более образованным. В 1479–1529 гг. 60 % священников были выпускниками университетов. Согласно документам 1522 г., из 66 священников 7 имели степень доктора богословия, еще 44 — магистра свободных искусств. Образованные священники могли похвастаться блестящим знанием Св. Писания и были способны проповедовать. Известны и священники, собравшие большие библиотеки, которыми могли пользоваться их собратья из других приходов. Таким библиофилом был Уильям Ламберт, настоятель церкви Всех Святых, а чуть ранее, в конце XV века, — Уильям Личфилд, священник Большой Церкви Всех Святых в Хани-лейн. В его коллекции насчитывалось 3083 рукописных проповедей.

Повышение образовательного уровня священников отражало растущую требовательность к нему как со стороны старшего духовенства, так и со стороны мирян. Под влиянием течений, стремившихся реформировать жизнь церкви в соответствии с идеалом древнего христианства, а также и христианского гуманизма, и элита духовенства, и многие миряне хотели видеть клириков настоящими наставниками мирян, способными не только наставлять их в христианском учении и проповедовать, но также и служить примером чистой, христианской жизни.

Сторонники реформы церкви были добрыми католиками в том, что касалось самого учения церкви. Однако они считали, что порой некоторые существующие религиозные практики — например, почитание святых и связанные с ними паломничества, почитание мощей и т. п., будучи сами по себе вполне ортодоксальными, доходят до крайностей, превращаются из почитания в поклонение. Это происходит от небрежности духовенства и невежества паствы. Именно эти беды и была призвана исцелить реформа.

В числе сторонников реформы был уже упоминавшийся Джон Колет. Лондонец до мозга костей, основатель лучшей столичной школы, он в молодости путешествовал по Европе, побывал в Италии и Франции, где познакомился с достижениями ренессансной философии, богословия и филологии. Он был другом и корреспондентом знаменитого ученого Эразма Роттердамского, сторонником распространения образования, священником — и одновременно жесточайшим критиком пороков современного ему духовенства. В 1511 г. на заседании конвокации (собрания духовенства) он произнес знаменитую проповедь, призывавшую английских клириков к реформе. В основанной Колетом школе преподавали лучшие ученые — например, Уильям Лилли. А богослов и филолог-классик Уильям Гросин (1446? — 1519) с 1504 г. произносил лекции для соборного духовенства.

Многие образованные лондонцы разделяли идеалы кружка Колета. И в целом требовательность мирян к своим пастырям повысилась. Если в других районах Англии прихожане были готовы закрыть глаза на то, что священники порой нарушали требования целибата и сожительствовали с женщинами (которых именовали экономками, служанками и т. п.), то в Лондоне такое поведение чаще всего вызывало многочисленные жалобы со стороны мирян и приводило нарушителей в суд.

Лондонцы также рассчитывали на образованных клириков, способных учить их и проповедовать. В сохранившихся завещаниях порой упоминаются суммы, причитающиеся священникам за регулярные проповеди. В 1499 г. лондонский шериф Джеймс Уитфорд оставил средства для оплаты трудов проповедника в своем приходе. Позднее так же поступил и его коллега, сэр Джон Тёрстон, оставивший на проповеди довольно значительную сумму — 40 фунтов.

Как мы видим, лондонцы в начале XVI века были добрыми католиками, хотя и довольно раздражительными, хваткими в том, что казалось им наступлением на свои права, а также требовательными к пастырям.