Любимая таю императора - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Вера Ривер (Ойран-доцу) #11

Ойран-доцу

Едем без О-Цуру. Не знаю, как Рэн уговорил госпожу Мори, та поджала губы, но кивнула.

«Только потому что Ямада-сама ценит приватность», — сказала.

Ложь.

Просто Рэн умеет убеждать молча. Я видела, как он смотрел на нее — долгий, тяжелый взгляд.

Один взгляд и люди соглашаются, сами не зная почему.

Шесть часов до загородного поместья Ямады. Шесть часов наедине в качающейся повозке, которая скрипит на каждом повороте.

Он откинул голову на деревянную спинку, закрыл глаза — тени от его длинных ресниц трепещут на острых скулах— красиво.... Смотрю заворожено.

Спит? Нет... дышит слишком ровно для спящего.

Семь вдохов, семь выдохов в минуту.

Медитирует? Или просто притворяется отсутствующим?

Солнечная полоса медленно ползет по его горлу, как золотая ящерица. Освещает острый кадык — такой мужской и такой уязвимый одновременно.

Он сглатывает, может, сухо во рту? Кадык дергается вверх-вниз. Завораживающее движение.

В борделе изучала мужские тела профессионально, где погладить, где надавить. Но его тело хочется изучать иначе. Без цели. Просто смотреть.

— Госпожа, хватит… смотреть так.., — говорит он внезапно, не открывая глаз. Голос ровный, без упрека.

Вздрагиваю. Как узнал? Глаза же закрыты.

— Я не… Откуда знаешь, что смотрю?

— Взгляд — это почти прикосновение, — открывает один глаз, зеленый блик в полумраке повозки. — Чувствую, как водите по мне глазами. От подбородка до ключиц, потом обратно. Три раза за последние пять минут.

Считал? Краснею, жар поднимается от шеи к щекам. Хорошо, что полумрак скрывает. Хотя он, наверное, и румянец чувствует, как чувствует взгляды.

Открывает второй глаз. Смотрит спокойно, как на погоду за окном.

— У вас шесть часов, — говорит. — Можете смотреть в окно. Или поговорить. Или помолчать. Выбор за вами.

Отворачиваюсь к окну, смущенная его прямотой.

За бамбуковыми шторами мелькают рисовые поля, бесконечные зеленые квадраты в коричневых рамках ирригационных канав. Крестьяне по колено в мутной воде.

— Расскажи про Ямаду, — прошу.

— Новые деньги. Отец торговал рисом. Сын торгует всем от опиума до европейских платьев. Умный. Жадный. Коллекционирует красивых женщин и древнее искусство.

— А ваза?

— Из коллекции искусства. Хотя некоторые женщины в его коллекции тоже почти антиквариат.

Усмехаюсь. Злой юмор — редкость для Рэна.

Дорога петляет. Повозка подпрыгивает на ухабах. Каждый толчок бросает меня к нему. Он не двигается. Как статуя сидит. Я ерзаю, поправляю кимоно.

— Не ерзайте, — говорит он. — Водитель может заметить, что суетитесь.

— Водителю не важно.

— Водители Ямады — его глаза и уши. Запомнит все. Потом доложит.

Замираю. Еще четыре часа неподвижности.

Приезжаем к вечеру. Поместье Ямады не дворец, но внушает. Трехэтажный дом в европейском стиле, японский сад вокруг. Мост через искусственное озеро. На берегу павильоны для гостей.

Рэн выходит первым, протягивает руку. Беру и замечаю: держит слишком бережно. Смотрит слишком прямо. Как любовник, не слуга.

— Ниже голову, — шепчу. — Ты прислуга, забыл?

Опускает взгляд. Сутулится чуть. Мгновенное превращение: был воин, стал тенью.

— Простите, госпожа. Забылся.

Двор полон гостей.

Ойран из Ёсивара, узнаю чайные домики «Пьяную луну» и «Весенний персик».

Гейши из Гиона — более скромные, но не менее дорогие.

Европейцы в черных фраках потеют, но держатся.

Китайские торговцы в шелковых халатах. И... да, это русские. Высокие, бородатые. Один рыжий, как осенний лист. Смотрят на японок как на экзотических птиц.

Слуга подбегает, кланяется до земли.

— Нана Рэй-сама! Какая честь! Ваши покои в Павильоне глициний. Прошу следовать.

Иду за ним. Спина прямая, шаги мелкие. Рэн позади, неслышный.

Павильон небольшой — второй этаж, три комнаты. Вид на озеро. В главной комнате европейская мебель. Диван, кресла, даже рояль. Нелепо смотрится.

— Нам хоть заплатят за это представление? — спрашиваю, когда слуга уходит.

— Нет.

— Тогда какой смысл для ойран?

Рэн подходит к окну, смотрит на собирающихся гостей.

— Видите того молодого человека у фонтана? В военной форме с золотыми эполетами?

Смотрю. Юноша лет двадцати, может, чуть старше. Красивый. Высокий лоб, тонкие черты, надменный изгиб губ. Окружен свитой молодых офицеров, все смотрят на него, ждут слова, жеста, взгляда.

— Вижу. Кто это?

— Принц Масанори. Племянник императора. Единственный племянник, — Рэн понижает голос. — Вероятный наследник престола.

Сердце пропускает удар. Будущий император Японии?

— И?

— Связи, госпожа. Один вечер здесь стоит года в Ёсивара. Если принц запомнит... если заинтересуется...

— А если не заинтересуется? Девушек много.

— Вами заинтересуется. Я не сомневаюсь.

Странная уверенность в голосе. Что он задумал?

— Ужин через час, — продолжает. — Потом развлечения. Танцы, музыка, игры. Ваза нужна будет после полуночи, когда Ямада покажет свою коллекцию избранным. Будьте готовы.

— К чему? К краже?

— К импровизации. В таких делах все решает момент.

Уходит — нужно разведать территорию. Остаюсь одна. Сажусь на европейский диван — жесткий, неудобный.

За окном собираются птицы рая. Дорогие наряды, дорогие улыбки, дорогие иллюзии. И где-то среди них будущий император.

В борделе мечтала попасть наверх. Теперь здесь. И что? Та же игра. Только ставки выше. И падать больнее.

Рэн приходит и за ним следом слуга.

— Ойран-доцу через час, — говорит слуга, кланяясь так низко, что вижу залысину на макушке. — Все дамы участвуют. Господин Ямада настаивает.

Ойран-доцу. Парадное шествие куртизанок, ритуальная походка на гэта высотой в локоть.

Сердце проваливается куда-то в живот. В борделе девочки рассказывали об этом как о сказке — недостижимой, прекрасной. А теперь я должна это изобразить.

— Я забыла… — начинаю, когда слуга уходит, оставив запах дешевой помады для волос.

— Что забыли? — Рэн складывает мой веер с методичностью человека, привыкшего приводить хаос в порядок.

— Как ходить ойран-доцу. Это же особый шаг. Я упаду. Позорно. При всех.

Он смотрит спокойно, тем взглядом, которым смотрят на решаемую задачу.

— Покажите обувь для шествия.

Достаю гэта из лакированной коробки. Самые высокие — тридцать сантиметров, три деревянных зуба. Черный лак блестит как вода в ночном колодце. Красные шелковые ремешки цвета свежей крови.

— Наденьте.

Надеваю. Мир сразу качается. Становлюсь выше Рэна почти вровень. Непривычно смотреть ему прямо в глаза. Колени подгибаются. Вес тела смещается вперед. Как на этом ходить? Как танцевать?

— Теперь слушайте. Шаг правой вперед. Стоп. Качнуться на носок. Вынести левую по дуге, не прямо, полукругом. Поставить. Перенести вес. То же с другой ноги.

Пытаюсь. На втором движении теряю равновесие, мир кренится. Он не даёт упасть, подхватывает за локоть. Пальцы сильные, уверенные — держат крепко, но с заботой.

— Считайте, — в голосе появляется что-то почти нежное. — Вы же любите считать все подряд.

Считаю вслух. Раз-два-три-четыре-пять-шесть. Снова. Раз-два-три... покачнулась.

— Рука на плечо, — говорит. — Через платок, как положено. Я буду вести.

Достает белый платок из рукава. Кладу руку ему на плечо через ткань. Он слишком высокий — неудобно. Сгибается чуть, подстраиваясь.

— Теперь вместе. Я считаю, вы повторяете.

— Раз — шаг.

Ступаю. Дерево гэта стучит по полу.

— Два — замереть.

Замираю. Нога висит в воздухе.

— Три — качок на носок.

Переношу вес вперед.

— Четыре — дуга левой.

Выношу ногу полукругом. Кимоно натягивается.

— Пять — поставить.

Ставлю. Тяжело. Глухой стук.

— Шесть — вес.

Переношу тяжесть тела. Готова к следующему.

Снова. И снова. Десять раз. Двадцать. На тридцатый получается слитно. Восьмерка ногами. Покачивание бедер. Голова неподвижна.

— Красиво, — говорит Рэн. В голосе — одобрение учителя.

Тепло разливается в груди. Глупое, детское тепло от похвалы. Когда меня последний раз хвалили? Не помню.

Час спустя.

Барабаны бьют. Выходим во двор. Уже темно. Факелы горят по периметру. Гости выстроились в две шеренги — коридор для прохода.

Двенадцать ойран представляют свой чайный дом. Каждая в своем цвете. «Пьяная луна» — в алом; «Весенний персик» — в розовом; Я — в фиолетовом с золотыми птицами; Самое дорогое кимоно. Пятнадцать слоев. Вес как доспехи.

У каждой ойран есть провожатый. Молодые мужчины в одинаковых черных хакама. Лица серьезные, движения выверенные.

Рэн выделяется среди них. Выше всех, длинные волосы ловят отблески факелов. Выше и красивее...

Или это только мои глаза так видят?

Первой идет «Пьяная луна». Медленно. Торжественно. Толпа ахает, она великолепна. Красная волна, текущая через двор.

Вторая. Третья. Моя очередь четвертой.

Кладу руку на плечо Рэна. Через платок. Он наклоняет голову ровно настолько, чтобы было удобно. Чувствую тепло через ткань. Твердость мышц. Опора.

— Готовы? — шепчет, не поворачивая головы.

— Нет.

— Отлично. Пошли.

Шаг. Раз — правая нога вперед. Два — замираю. Три — качаюсь на носке, гэта скрипят. Четыре — левая по дуге, подол шелестит. Пять — ставлю ногу. Шесть — переношу вес.

Снова. Раз-два-три-четыре-пять-шесть.

Барабаны задают ритм. Бум-бум-пауза-бум-бум-пауза.

Считаю шаги. Десять. Двадцать. Тридцать.

Люди смотрят. Европейцы открыли рты — никогда такого не видели. Японцы оценивают — правильная ли дуга, достаточно ли горда посадка головы. Русские что-то говорят, смеются.

А принц... Принц Масанори смотрит прямо на меня. Не мигая. В глазах — интерес.

Чувствую себя настоящей. Не Мики из борделя. Не фальшивой Наной. Настоящей ойран.

Той, за которой наблюдают сотни глаз.

Той, чьи шаги отмеряют барабаны.

Той, кто идет по тонкому острому лезвию между восхищением и падением.

Сорок шагов. Пятьдесят. Ноги дрожат, гэта тяжелые, непривычные. Но иду. Считаю. Держусь за плечо Рэна как за якорь.

Шестьдесят. Последний поворот. Вижу павильон — там остановка.

Семьдесят. Почти...

Правая гэта цепляется за камень. Мир качается. Сейчас упаду. При всех. Позор. Конец!

Рэн даже не дергается, просто чуть смещает плечо, и я выравниваюсь. Никто не заметил. Кроме него. И меня.

Семьдесят пять. Стоп.

Дохожу до павильона. Поворачиваюсь лицом к толпе. Поклон — минимальный наклон головы, как положено ойран высшего ранга. Мы кланяемся только императору, и то неохотно.

Аплодисменты взрываются как фейерверк. Европейцы хлопают восторженно — для них это театр. Японцы сдержанно кивают — профессиональное одобрение. Принц улыбается — едва заметное движение губ, но я вижу.

Получилось. Я прошла ойран-дочу. Я настоящая. Хотя бы на эти семьдесят пять шагов.

— Великолепно, — шепчет Рэн, помогая сесть.

— Я чуть не упала.

— Но не упали. Это главное.

Остальные ойран заканчивают шествие. «Осенний клен» спотыкается на повороте, успевает выровняться, но все видели. Она бледнеет под белилами.

Ямада выходит вперед. Толстый, лысеющий, но глаза умные... опасные.

— Дорогие гости! Вы увидели красоту Японии! А теперь прошу к столу. И после... после я покажу избранным свою скромную коллекцию.

Избранным. Значит, не всем.

После ужина Ямада объявляет голосом торговца на рынке:

— Господа приглашаются в восточное крыло посмотреть мою скромную коллекцию. — Пауза, взгляд скользит по женщинам. — Дамы, прошу отдохнуть в своих покоях. Завтра будет театр Но, специально для прекрасных цветов нашего сада.

Только мужчины. Конечно. Женщины — украшение, не более. Красивые вазы, которые не должны интересоваться другими вазами.

Иду в отведенный павильон, ноги гудят после ойран-дочу. Служанка уже ждет. Местная девушка, лет пятнадцати. Молчаливая как рыба. Может, немая?

Снимает с меня слой за слоем. Пятнадцать кимоно отделяются от тела как кожура с луковицы. Каждый слой тяжелее предыдущего. Под конец остаюсь в тонком белье — нагадзюбане, почти прозрачном.

Ваза спрятана в сундуке под грудой шелка, холодный фарфор завтра снова прижмется к телу.

— Ванна, госпожа? — спрашивает служанка. Голос тихий, с деревенским акцентом. Не немая, значит.

— Только ноги. Принеси таз.

Приносит — деревянный, с медными ободами. Вода горячая, с морской солью.

Опускаю ступни... жжет как огонь. Гэта содрали кожу в кровь. Считаю повреждения: три волдыря на правой ступне, два на левой, содранная кожа на обеих пятках. Плата за красоту.

Служанка уходит, оставив полотенца. Остаюсь одна в чужой комнате.

Ложусь на футон — жесткий, набитый гречневой шелухой, не рисом.

Засыпаю, считая чужие детали. Семь балок на потолке. Четыре татами в комнате. Три свитка на стене...

Сон.

Снится Нана. Стоит у изножья футона, мертвая, мокрая, с водорослями в волосах. Вода капает с ее кимоно — кап, кап, кап.

Считаю капли... двадцать три... двадцать четыре... Она тянет руки, бледные, распухшие от воды. Касается моей щеки, но пальцы не холодные, как должны быть у трупа. Горячие. Обжигающе горячие.

Просыпаюсь от прикосновения. Настоящего. Рука на моей щеке — теплая, сухая, нежная, живая.

Дергаюсь, хочу закричать, ладонь накрывает рот. Хватают за запястье. Мягко, но крепко, как удерживают испуганную лошадь.

— Тихо… тихо. Это я.

Рэн. Сидит на краю моего футона. В темноте вижу только контур: прямая спина, наклон головы. От него тянет ночной свежестью: роса на траве, ветер с гор, холод звезд.

Окно за ним открыто. Второй этаж. Как он забрался? По стене? По водостоку?

— Ты что здесь делаешь... — шепчу сквозь его пальцы.

— Дело, — убирает руку с моего рта. — Слушайте внимательно. Времени мало.

Сажусь, инстинктивно натягиваю одеяло до подбородка. Потом вспоминаю — это же Рэн. Ему все равно на женские тела. Опускаю одеяло.

Он достает сверток из-за пазухи — темная ткань, туго свернутая.

— Завтра представление театра Но. Второй акт — «Схождение в ад». Будет темно, дымно — жгут благовония для атмосферы. Во время кульминации скажете, что вам нужно отлучиться. Служанка проводит до уборной. Я буду ждать там.

Разворачивает сверток на футоне. Черные хакама — мужские штаны. Короткая куртка без гербов. Простая одежда слуги или вора.

— Наденете это под парадное кимоно. Никто не заметит под двенадцатью слоями. В уборной сбросите верхнюю одежду, останетесь в этом. Пойдем в кабинет Ямады через старое крыло. Подменим вазу на копию. У вас с собой?

Киваю на сундук.

— Почему я? Почему не ты один?

— Полы в старом крыле — соловьиные. Поют под весом. Я тяжелый — запоют. Вы легкая — промолчат.

— Я не воровка, Рэн. Я — шлюха. В лучшем случае танцовщица. Но не воровка.

Он смотрит прямо. В темноте его глаза кажутся черными бездонными омутами.

— Вы считаете. Все считаете. Шаги, вдохи, секунды. Это значит — контроль. Значит — точность. Воровство — это точность. Пятнадцать шагов от двери до шкафа. Третья полка снизу. Ларец за книгами. Подмена — десять секунд. Назад — те же пятнадцать. Просто счет.

— А если поймают?

— Не поймают.

— Откуда уверенность?

— Потому что я буду рядом. А я не проваливаю задания.

Странно успокаивает его уверенность. Как будто делаем это каждый день. Как будто нормально — красть вазы у богатых коллекционеров.

— План дурацкий, — говорю, трогая грубую черную ткань.

— Согласен, — он пожимает плечами. — Но другого нет. Ямада уезжает послезавтра утром. Ваза уедет с ним в Осаку, потом дальше. Или украдем завтра, или потеряем навсегда.

Встает с футона. Движение плавное, бесшумное, словно поднимается дым. Как он вообще сюда забрался незамеченным?

— Второй акт. «Схождение в ад». Не перепутайте, — идет к окну. — И не забудьте надеть хакама под кимоно.

Перекидывает длинную ногу через подоконник. Сидит на нем секунду — силуэт на фоне звездного неба.

— Рэн?

Оборачивается. Ждет.

— Спокойной ночи, — говорю. Знаю, что он не спит никогда. Только урывками.

Луна выползла из-за облаков, освещает половину его лица. Видна каждая деталь: прямой нос, изгиб губ, родинка у виска.

Красивый. Опасный... очень опасный. Совершенно чужой человек, которому почему-то доверяю.

— И вам, госпожа Нана.

Исчезает. Просто растворяется в ночном воздухе будто призрак… Даже звука нет — ни шороха одежды, ни скрипа дерева.

Подхожу к окну, высовываюсь. Смотрю вниз, пустота. Два этажа до земли. Как спустился? Прыгнул? Слез по невидимой веревке? Полетел?

Закрываю ставни на засов. Возвращаюсь к футону.

Черные хакама лежат на белой простыне.

Пахнут им — металл от спрятанного оружия и мята. Трогаю ткань: грубая, мужская, рабочая. Завтра надену это под шелка. Стану воровкой. Добавлю еще одну личность к коллекции Наны.

Стану тем, кем велит Рэн. Как всегда становлюсь тем, кем велят другие: дочерью, шлюхой, таю, Наной, Мики, никем.

Засыпаю, сжимая черную ткань.

Сон.

Снится: иду по соловьиным полам. Они поют подо мной. Но не тревожно.

Поют колыбельную.

Для воровки, которая крадет чужую жизнь.

Или возвращает свою?

Во сне не знаю. Наяву — тоже.

Просыпаюсь с черной тканью, прижатой к груди. За окном — предрассветные сумерки.

Считаю вдохи, готовясь к новой роли.

Один, два, три...

На сотом засыпаю снова.