Любимая таю императора

Мисима

Мисима

Утро приходит серым и мокрым. Небо затянуто тучами низкими и тяжёлыми. Дождь не идёт, но воздух такой влажный, что кажется, будто дышишь водой. Пахнет сыростью и дымом от очагов в деревне, где жгут сосновые дрова.

Мы уезжаем рано. Хозяин трактира суетится у повозки и кланяется низко, слишком низко. Спина сгибается почти пополам, руки складываются перед грудью так, будто он молится. Пальцы трясутся, когда он принимает деньги от Рэна. Монеты звенят тихо, падая в холщовый мешочек. Лицо бледное, под глазами глубокие тени. Не спал, видно. Жена его вообще не выходит.

Садимся в повозку. О-Цуру помогает мне устроиться на узких деревянных скамейках, поправляет подушки, набитые гречневой шелухой, укрывает пледом. Сама садится напротив, поджав ноги под себя, прижимает к груди узелок с нашими вещами.

Рэн садится рядом со мной. Не спрашивает разрешения. Просто садится, занимая место у стенки повозки так, чтобы видеть дорогу через переднюю щель между досками. Рука ложится на рукоять меча сразу, большой палец чуть касается цубы, квадратной гарды с гравировкой. Всегда начеку. Даже утром, уставший, не спавший.

Возница, пожилой мужчина с лицом, похожим на печёное яблоко, берёт вожжи из конопли и цокает языком. Лошадь фыркает, встряхивает головой, колокольчик на упряжи тонко звенит.

Повозка трогается, качается, скрипит. Колёса вязнут в грязи, вылезают с хлюпаньем, оставляя глубокие борозды.

Трактир остаётся позади. Становится меньше, его крыша из соломы тонет в утреннем тумане. Растворяется, как будто его никогда и не было.

Едем молча первый час. Только скрип колёс, редкое фырканье лошади, команды возницы протяжные и убаюкивающие: «но-но, но-но». Где-то вдалеке каркает ворона, звук резкий и одинокий.

Я сижу и смотрю в щель между досками. Мимо проплывают рисовые поля, залитые водой, отражающие серое небо, как мутные зеркала.

Я считаю ряды риса. Раз, два, три. Сбиваюсь на четырнадцати. Начинаю заново.

Не могу перестать думать о ночи. О демоне в обличье Рэна. О том, как он касался моей груди, как наклонялся для поцелуя. О настоящем Рэне, вернувшемся вовремя, отрубившем голову Они одним движением, о чёрной крови, которая не впиталась в землю. О накидке, которую он накинул на мои плечи, ещё тёплой от его тела. О его словах: «это моя работа».

Работа.

Рэн сидит рядом. Близко. Плечо почти касается моего плеча, когда повозка подпрыгивает на ухабах. От него пахнет мокрой тканью, и ещё чем-то металлическим, как пахнет меч после боя. Знакомый запах. Почему-то успокаивающий.

О-Цуру нарушает молчание тихим шёпотом, наклоняется вперёд так, что узелок в её руках сминается.

— Нана-сама, можно спросить?

Я киваю, не отрывая взгляда от полей, где крестьянка в красном хаори выпрямляется и вытирает лоб тыльной стороной ладони.

— Зачем ёкаи мучали бедного владельца трактира? Что он им сделал? Он же простой человек. Зачем духам его мучить?

В голосе у неё искреннее недоумение.

Рэн отвечает спокойно, не поворачивая головы, глядя в щель на дорогу, где проплывает каменная статуя дзидзо, покрытая мхом.

— Конкуренты.

— Что? — О-Цуру моргает.

— У хозяина есть конкуренты. Хотят выкупить землю и трактир за бесценок. Запугать, чтобы продал дёшево или вообще бросил всё и ушёл. Наняли ёкаев. Обычная практика.

— Духов? Наняли духов? Разве так можно?

О-Цуру округляет глаза так, что становятся видны белки.

Смех вырывается из меня громкий и неожиданный. Я прикрываю рот рукавом кимоно, но не могу остановиться. Наняли духов. Как наёмных рабочих. Как грузчиков на пристани в Осаке.

Рэн поворачивает голову. Смотрит на меня. И улыбается тонко, едва заметно, но улыбается. Уголки губ приподнимаются. В серо-зелёных глазах мелькает что-то тёплое, как свет сквозь бумагу сёдзи.

Сердце спотыкается. Пропускает удар. Не дышу секунду. Две.

Он отворачивается, возвращает взгляд на дорогу, где показывается деревянный мост через узкую речку.

— Нет, О-Цуру. Не духам напрямую заплатили. Духам платят через посредника.

— Зачем ёкаям деньги?

О-Цуру не унимается, теребит край узелка.

Рэн вздыхает. Долго. Я понимаю по напряжению в его плечах, что терпение на исходе.

— Этим духам деньги не нужны. Они служат кому-то из людей. Онмёдзи, может быть. Или колдуну. Тому, кто умеет заключать договоры с ёкаями. Духи делают работу, получают своё: кровь, страх, жертвы. А деньги достаются их хозяину.

Он откидывается назад, прижимается спиной к стенке повозки. Закрывает глаза. Руки скрещивает на груди. Разговор окончен, это понятно без слов.

Но О-Цуру не понимает намёка.

— Рэн-сан, вы же сказали, что ёкай принимает облик самого близкого человека? Самого дорогого. Той ночью притворился вашей сестрой...

Рэн не открывает глаз. Кивает едва заметно, и прядь волос падает на лоб.

— А кого увидели вы, Нана-сама?

Я вздрагиваю, как от удара. Весь воздух выходит из лёгких, и в груди остаётся пустота.

Молчу. Рот открывается, закрывается. Ищу слова, любые слова.

Я чувствую, как Рэн напрягается рядом. Руки на груди сжимаются сильнее, костяшки белеют. Глаза закрыты, но челюсть напряжена, мышца дёргается под кожей. Он слушает. Ждёт.

— Господина Исидзу Огуро. — Он произносит это вдруг хрипло, не открывая глаз. Голос низкий, натянутый, как струна на сямисэне перед разрывом.

Он врёт. За меня. Прикрывает меня.

— Да, — подхватываю быстро. Хватаюсь за эту ложь, как за соломинку. — Господина Огуро. Я увидела господина Огуро.

Ложь звучит фальшиво. Голос дрожит. Слова спотыкаются, как пьяный на скользких камнях моста.

О-Цуру смотрит на меня долго. Потом на Рэна. Снова на меня.

— Понятно, — говорит она медленно, почти шёпотом.

Больше не спрашивает.

Рэн резко открывает глаза. Поворачивается к О-Цуру. В глазах стальной блеск.

— О-Цуру, прекрати болтать. Дай мне отдохнуть. Всю ночь не спал. Устал. Хочу тишины.

Она вздрагивает. Кивает быстро, несколько раз подряд. Прижимает узелок ещё сильнее к груди, будто он может защитить от его взгляда. Замолкает.

Рэн снова закрывает глаза. Откидывает голову назад, на деревянную стенку. Дыхание замедляется, становится глубже. Засыпает? Или притворяется?

Я смотрю на его профиль. Прямой нос. Сжатые губы. Родинка на шее, чуть ниже подбородка. Ресницы длинные, тёмные, чуть дрожат, отбрасывая тени на скулы.

Он соврал за меня. Сказал, что я видела Огуро.

Повозка трясётся на ухабе, колесо попадает в глубокую выбоину. Моё плечо ударяется о его. Он не отстраняется. Остаётся на месте.

Я считаю его вдохи. Раз, два, три. Засыпает по-настоящему. Дыхание становится глубже, ровнее, грудь поднимается и опускается размеренно.

О-Цуру смотрит в окно, делает вид, что ничего не замечает. Пальцы теребят угол узелка, разглаживают складки на ткани.

А я сижу рядом с Рэном. Плечо к плечу. Считаю его дыхание.

И понимаю.

Я видела не Огуро той ночью.

Я видела его. Рэна.

Демон принял его облик. Потому что он самый...

Не думать. Не заканчивать эту мысль.

Опасно.

Я закрываю глаза. Притворяюсь, что сплю тоже. Голову склоняю чуть набок, будто уснула сидя.

Но считаю его вдохи. Раз, два, три. Семь, восемь.

Мы едем дальше по дороге Токайдо, мимо сосен, искривлённых ветром, мимо чайных домиков с выцветшими ставнями, мимо каменных фонарей, заросших папоротником.

К тайнам.

К концу этой истории.

К полудню подъезжаем к Мисиме. Город небольшой, не сравнится с Киото или Токио. Деревянные дома жмутся вдоль главной дороги, с выцветшими от солнца и дождя фасадами. Крыши из черепицы, местами покрыты мхом. Вывески над лавками качаются на ветру, краска на них стёрта, иероглифы едва читаются. Пахнет солёной рыбой с рынка, дымом от очагов, навозом от лошадей.

Но Мисима стоит на тракте, чуть в стороне от основного потока, и здесь всегда останавливаются путники. Отдохнуть. Помолиться в храме. Выпить сакэ в чайных, которые после заката превращаются в увеселительные заведения.

«Утренняя звезда».

Повторяю про себя это название и ловлю себя на том, что губы шевелятся беззвучно. Надо узнать, где оно находится. Вечером пойду с Рэном. Он не откажет. Не после того, что случилось в лесу.

Повозка останавливается у гостиницы на окраине города. Простая, чистая. Двухэтажное здание из светлого дерева, недавно отмытого дождями. Перед входом растёт старая сосна, ствол покрыт мхом с северной стороны. Под сосной каменный фонарь и небольшая статуя Дзидзо в красном нагруднике, выцветшем и потрёпанном.

Хозяйка выходит встречать нас. Женщина лет пятидесяти, круглолицая, в синем хлопковом кимоно с узором из белых хризантем. Кланяется низко, руки складывает перед грудью.

— Добро пожаловать. Комнаты готовы. Вода горячая. Ужин будет готов к закату.

Голос приятный, спокойный. Она не суетится, не заглядывает в глаза, не пытается угодить сверх меры. Просто делает своё дело.

Рэн расплачивается. Хозяйка пересчитывает монеты, кивает, прячет их в рукав. Показывает нам дорогу наверх по узкой деревянной лестнице, которая скрипит под ногами. Третья ступень. Пятая. Восьмая. Я считаю автоматически.

Комната на втором этаже. Маленькая, но чистая. Пахнет свежими татами и ладаном. Окно выходит на внутренний дворик, где растёт бамбук и стоит каменная чаша для воды, покрытая зелёным налётом. Футоны свёрнуты в углу. В токонома висит свиток с изображением журавля и сосны. Простая каллиграфия, но аккуратная.

О-Цуру сразу начинает разбирать вещи. Раскладывает кимоно, проверяет, не помялись ли, вешает на деревянные вешалки. Достаёт гребни, косметику, зеркало в лаковом футляре.

Я подхожу к окну. Смотрю на бамбук, как он качается от ветра. Стебли тихо стучат друг о друга, мелодично.

— Нана-сама, — О-Цуру оборачивается. — Может быть, сходим в храм? Помолимся. Возьмём предсказание.

Киваю. Почему бы и нет. Всё лучше, чем сидеть в комнате и считать удары сердца.

Переодеваемся в чистые кимоно. У меня тёмно-синее, простое, без вышивки. У О-Цуру серое с мелким узором из осенних листьев. Поправляем волосы, смотримся в зеркало. Я вижу своё лицо бледное, под глазами тени. Не спала толком уже два дня.

Выходим.

Храм находится на холме, за городом. Идём пешком по узкой тропе, вымощенной камнями, покрытыми мхом. По сторонам растут кедры, высокие, старые, кора на них потрескалась от времени. Ветер шумит в кронах, несёт запах хвои и сырой земли.

Поднимаемся по каменным ступеням. Считаю. Раз, два, три. Всего сорок две ступени. На последней останавливаюсь, переводя дыхание. О-Цуру тоже дышит тяжело, прикладывает ладонь к груди.

Перед нами тории*. Деревянные, покрашены в тусклый красный цвет, краска облупилась. Проходим под ними. Справа каменный бассейн для омовения. Вода в нём чистая, холодная, пахнет металлом.

*тори ворота перед храмом. Пример на фото.

Подходим к бассейну. Беру деревянный ковш на длинной ручке. Зачерпываю воду. Лью на левую руку. Потом на правую. Потом набираю воду в ладонь, полощу рот, сплёвываю в сторону. О-Цуру делает то же самое. Движения знакомые, автоматические.

Идём к главному залу храма. Небольшой, деревянный, с покатой крышей из черепицы. Перед входом висит толстая верёвка с колокольчиками. Дёргаю верёвку. Колокольчики звенят громко, резко. Кланяюсь дважды. Хлопаю в ладоши два раза. Кланяюсь ещё раз.

Молюсь. Не знаю кому. Не знаю о чём. Просто стою с закрытыми глазами и слушаю тишину.

О-Цуру молится рядом, губы шевелятся беззвучно.

Открываю глаза. Смотрю на алтарь. Там статуя Будды, покрытая золотой краской, которая потрескалась и осыпалась местами. Перед статуей подношения: рис в чашках, апельсины, благовония. Дым поднимается тонкими струйками, рисует узоры в воздухе.

Отходим от алтаря. Справа от входа стоит ящик для предсказаний омикудзи. Деревянный, покрыт резьбой с изображением драконов. В нём прорезь, из которой торчат бамбуковые палочки с номерами.

О-Цуру подходит первой. Бросает монету в щель. Трясёт ящик, пока одна палочка не выпадет. Смотрит на номер. Подходит к стойке, где лежат свёрнутые полоски бумаги. Находит нужный номер. Разворачивает.

Читает. Лицо вытягивается. Брови сдвигаются.

— Что там? — спрашиваю.

— Несчастье, — бормочет она недовольно. — Будь осторожна в делах. Не принимай поспешных решений. Путешествие не благоприятствует.

Она фыркает, сворачивает бумажку и идёт к дереву рядом с храмом. Старая сосна, ветви низко свисают. На ветках уже висят десятки других предсказаний, белые полоски развеваются на ветру. О-Цуру завязывает своё предсказание на ветке, туго, с силой.

— Пусть здесь остаётся, — говорит она. — Не хочу его с собой тащить.

Я подхожу к ящику. Бросаю монету. Трясу. Палочка выпадает быстро. Номер семнадцать.

Нахожу нужную бумажку. Разворачиваю медленно. Иероглифы мелкие, старомодные, написаны чёрной тушью.

Читаю.

То, что потеряно, будет найдено. То, что скрыто, выйдет на свет.

Но будь осторожна: правда режет острее меча.

Тот, кого ищешь, ближе, чем кажется. Тот, кто рядом, дальше, чем хочешь.

Стою и смотрю на бумажку. Читаю снова. Потом ещё раз.

О-Цуру подходит, заглядывает через плечо.

— Что у вас, Нана-сама?

Не отвечаю. Складываю бумажку. Прячу в рукав.

Не буду вязать её на дереве.

Оставлю при себе.

Может быть, она мне ещё пригодится.

Вечером говорю Рэну, что хочу пойти в чайный дом. Развлечься. Выпить сакэ.

Он смотрит на меня долго, будто пытается понять, шучу я или нет. Потом кивает коротко.

— Хорошо.

Знает, что меня без приглашения не пустят. Но он может взять меня с собой. Мужчине позволено привести спутницу, если она не из местных гейш. Особенно если он платит.

Возвращаюсь в комнату. О-Цуру уже ждёт, видимо, слышала разговор через тонкие стены.

— Наконец-то! — Глаза у неё загораются. — Я вас соберу так, что весь дом ахнет.

Усаживает меня перед зеркалом. Начинает расчёсывать волосы длинным деревянным гребнем с редкими зубьями. Волосы путаются, гребень цепляется, тянет. Я морщусь, но не жалуюсь.

— Поменьше шпилек, — говорю. — Попроще. Не хочу приходить в провинциальный чайный дом такой разряженной.

О-Цуру кивает, но я вижу по её лицу, что она не собирается слушаться.

Она собирает волосы высоко, в сложную причёску, которая называется симада. Оборачивает пряди вокруг основания, закрепляет длинными шпильками с нефритовыми наконечниками. Одна. Вторая. Третья. Четвёртая. Я чувствую тяжесть на голове.

— О-Цуру, я же просила...

— Нана-сама, доверьтесь мне, — перебивает она, не останавливаясь. — Вы должны быть самой красивой. Мужчины будут спрашивать, откуда такая таю. Кто она. Завидовать Рэну будут.

Она улыбается, глаза блестят от удовольствия.

Потом достаёт кимоно. То самое, которое я редко ношу. Из тонкого шёлка цвета вечерней глицинии, между синим и фиолетовым. На нём вышиты белые цветы сливы и летящие журавли серебряной нитью. Оби широкий, парчовый, золотой с узором из хризантем.

Помогает мне надеть кимоно. Поправляет воротник, чтобы он открывал шею сзади ровно на три пальца. Завязывает оби сложным узлом тайко, который носят молодые незамужние женщины. Узел получается объёмным, тяжёлым, давит на спину.

Потом грим. Белила на лицо, но тонким слоем, не как у гейши. О-Цуру растирает рисовую пудру с водой, наносит кистью на щёки, на лоб, на нос. Кожа становится фарфоровой. Потом красная помада на губы, тонкой линией. Румяна на скулы, совсем чуть-чуть. Чёрная тушь на брови, которые она подводит тонко, изящно.

Смотрю в зеркало. Не узнаю себя. Вижу таю. Красивую, холодную, недоступную.

— Вот, — О-Цуру отступает, любуется своей работой. — Теперь вы как луна в безоблачном небе.

Я хочу сказать, что это слишком, но дверь открывается. Входит Рэн.

Останавливается на пороге.

Он не в привычном хакама. Не в тёмной одежде охранника. На нём кимоно из хорошего шёлка, тёмно-синего, почти чёрного, с тонкими серебряными полосками на рукавах. Оби серый, завязан просто, по-мужски. Волосы собраны аккуратно, не торчат, как обычно. Он побрился, кожа на щеках гладкая.

Выглядит иначе. Не как охранник. Как кто-то из хорошей семьи. Как наследник, который может позволить себе не работать.

— Выглядишь как избалованный наследник, — говорю.

Он смотрит на меня без улыбки. Долго. Слишком долго. Взгляд скользит по причёске, по лицу, по кимоно. Останавливается на губах.

Я не могу отвести взгляд. Чувствую, как щёки горят под белилами.

О-Цуру прикрывает рот рукой, сдерживая смех. Глаза у неё искрятся.

Рэн первым отводит взгляд. Прочищает горло.

— Готовы?

Киваю, не доверяя голосу.

Встаю. Кимоно тяжёлое, сковывает движения. Шаги получаются мелкие, семенящие. Иду к двери.

Рэн придерживает дверь, пропускает меня вперёд. Пахнет от него чисто. Мыло, вода, что-то хвойное.

Спускаемся по лестнице. Хозяйка внизу смотрит на нас, глаза округляются. Кланяется низко.

— Приятного вечера, — говорит тихо.

На улице уже темнеет. Небо цвета сливы, между синим и серым. Фонари зажигают, тёплый свет падает на мокрые камни. Пахнет дождём и жареной рыбой из лавок.

Останавливаем рикшу. Мужчина средних лет, худой, жилистый, в выцветшем кимоно. Смотрит на нас, оценивает.

— Куда везти, господин?

— В «Утреннюю звезду», — говорит Рэн.

Рикша кивает. Усмехается чуть.

Помогает мне забраться в коляску. Сиденье узкое, деревянное, покрыто тонкой подушкой. Рэн садится рядом. Плечи почти касаются. Тесно.

Рикша берёт оглобли, трогается. Коляска качается, скрипит. Дорога ухабистая, и меня подбрасывает. Хватаюсь за край сиденья.

Едем через город. Мимо лавок, закрывающихся на ночь. Мимо храма, где горят фонари у входа. Мимо дома с красным фонарём над дверью, откуда доносится смех и звуки сямисэна.

— Рэн, — говорю тихо. — Ты не будешь пить сакэ?

Он качает головой.

— Не буду.

— Играть тоже?

— Тоже.

— Тогда зачем мы идём?

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. В глазах что-то тёмное.

— Вы хотели пойти. Я иду с вами.

— Только поэтому?

Молчит. Отворачивается. Смотрит на дорогу.

— Только поэтому, — повторяет тихо.

Не верю.

Рикша сворачивает в узкий переулок. Дома здесь ближе друг к другу, стены деревянные, потемневшие от времени. Окна закрыты бумажными сёдзи, сквозь которые пробивается мягкий свет.

Останавливаемся у дома в конце переулка.

Двухэтажный, с широкой верандой. Над входом висит фонарь с иероглифами. Я читаю их медленно, по одному. «Утренняя звезда».

Сердце пропускает удар.

Мы приехали.

_________________________

Дорогие читатели, когда я пишу историю — храню всю информацию в голове. Но в этот раз я забыла — писала ли я название города где нашли Нану? Или нет. Я точно знаю, что искала в интернете города между Токио и Киото. Но написала я или нет? Я перечитала отрывки, где могла быть информация и не нашла. Если вы вспомните — напишите, пожалуйста название в комментариях. Пока город носит название — Мисима.