Любимая таю императора

Бамбуковый лес

Бамбуковый лес

Рэн молчит, и от его молчания становится страшно. Женщина в белом неподвижно стоит и ждет.

Пытаюсь найти голос и не нахожу. В груди стучит сердце, считаю толчки. Раз. Два. Семь. Сбиваюсь, потому что женщина улыбается и произносит:

— Рэн-чан.

Это «чан»... Так зовут младших в семье — младших братьев, сестёр. Так зовут детей, которых любят. Так зовут своих. Так не зовут чужих. Никогда.

Она говорит ещё что-то, мягко, тёпло, будто зовёт домой. Я не слышу смысла, только липкую как мед интонацию, под которой прячется крючок.

Я заставляю себя произнести хоть одно слово.

— Рэн, — наконец выдавливаю я. Голос звучит хрипло. — Это кицунэ.

Женщина резко разворачивается ко мне. Взгляд у неё меняется, и мне на секунду кажется, что в белом лице проступает что-то лисье. Не нос, не уши, а выражение. Хищное и насмешливое.

— Не трожь нас, — говорит она. — Это дело семейное.

Она возвращает взгляд к Рэну и снова становится мягкой. Так быстро, что у меня холодеют ладони от страха.

— Да, Рэн-чан.

Рэн не отвечает. Только губы у него чуть шевелятся, будто он выдыхает имя, но не хочет его произносить.

Женщина делает шаг ближе и говорит уже иначе, будто сдерживает слёзы.

— Меня зовут Юри. Я сестра Рэна. Да, я кицунэ. Но я пришла не за кровью.

О-Цуру за моей спиной дёргается. Слышу тихий всхлип. Она натягивает одеяло на голову, закрывается с головой, делает вид, что спит, что ничего не видит, что всё это ей снится.

— В горах, на тропе к перевалу Момидзи, случился камнепад, — Юри говорит быстро, сбивчиво, как говорят люди в отчаянии. — Мои дети… мои лисята там. Их завалило. Они ещё маленькие, слабые. Не могут выбраться. Я пыталась сама откопать. Камни слишком тяжёлые. Мои лапы… мои руки… — она смотрит на свои ладони, белые и тонкие, — не справляются. Мне нужен ты. Только ты.

Она опускает голову низко, и длинные чёрные волосы падают вперёд, скрывая всё лицо полностью, оставляя только белую шею, тонкую, как у журавля.

Она может лгать. Она может говорить правду. Кицунэ умеют и то и другое.

Рэн смотрит на неё так, будто видит не женщину, а задачу. Как на узел, который надо развязать. И в этом взгляде тоже есть что-то семейное. Не нежность. Привычка.

— Я пойду, — говорит он.

— Нет! — Слово вырывается слишком громко, слишком резко. Это не голос Наны Рэй — утончённой, сдержанной, правильной. Это крик Мики — уличной девки, которая дерётся за своё, вцепляется зубами и не отпускает. — Нет, Рэн! Я не разрешаю! Ты никуда не уйдёшь!

Он поворачивает голову медленно, как во сне. Бледная полоса лунного света из окна режет его лицо пополам — половина в свете, половина в темноте.

Хватаюсь за последнюю соломинку власти, за единственное оружие, которое у меня есть:

— Это приказ, — говорю твёрдо, как говорила бы настоящая Нана Рэй, привыкшая, что ей подчиняются. — Ты мой охранник. Твоя обязанность — защищать меня. Оставаться рядом.

Рэн отвечает без резкости. От этого больнее.

— Мой начальник господин Огуро. Не вы, Нана-сама.

"Нана-сама" звучит идеально правильно, с нужной степенью почтения и дистанции. Как будто между нами ничего не было. Ни взглядов, ни молчания, ни той странной близости, которую я, может быть, придумала себе в бессонные ночи, считая трещины на потолке.

— Я вернусь до рассвета, — добавляет он. — Обещаю.

Юри уже у двери. Стоит спиной к нам, не смотрит, не проверяет. Знает, что он пойдёт за ней. Не сомневается ни секунды.

Они выходят.

Я успеваю услышать, как по коридору скрипит ступеньки. Те самые, третья и пятая. Потом тишина.

Вскакиваю и подхожу к окну, ставни распахиваю шире, холодный ночной воздух бьёт в лицо. Он пахнет мокрой корой и прелыми листьями, и ещё дымом из очага внизу. Дождя больше нет, но всё вокруг мокрое.

Внизу, у крыльца, две фигуры. Рэн тёмный. Юри светлая. Белая ткань её кимоно лежит на мокрой земле, касается грязи, луж, но не пачкается. Остаётся чистой. Мне становится дурно от этой детали — живот сжимается, горло перехватывает.

Они движутся к лесу за трактиром. Сначала бамбуковая роща, шелестящая на ветру, потом кедры. Узкая тропа, заросшая папоротником, вьётся между ними. В темноте она похожа на шрам — на тот шрам, что идёт по щеке госпожи Мори, белый, давний, о котором никто не смеет спрашивать.

Юри оборачивается. На секунду поднимает лицо к окну. Она видит меня и улыбается.

Потом лес проглатывает их.

Стою у окна. Дрожу от холода, от злости, от страха. Мокрые рукава льнут к коже, пальцы немеют. Но больше всего трясёт от злости. На себя. На свою беспомощность. На то, что не могу удержать даже одного человека, не могу приказать ему остаться, не могу защитить.

— Нана-сама… — О-Цуру подкрадывается сзади на цыпочках, шепчет дрожащим голосом, едва слышным. — Это правда была… кицунэ? Лиса-оборотень?

Не отвечаю на вопрос. Просто поворачиваюсь резко, хватаю её за плечи:

— Дай кимоно. Сейчас. Любое. Дорожное. Тёмное.

— Зачем?

— Я иду за ним.

Она хватает меня за рукав, но пальцы у неё слабые, она боится трогать меня сильно.

— Нана-сама, вы погибнете. Там лес. Там зверь. Там дух.

— Там Рэн, — говорю я. И сразу понимаю, что сказала лишнее.

О-Цуру смотрит на меня так, будто впервые видит моё лицо. Понимает что-то.

— Вы… вы правда…

Не даю ей закончить. Не хочу слышать вслух то, что она поняла.

— Кимоно.

Она кивает и суетится. Открывает узел, вытаскивает тёмное, грубое кимоно, для дороги. Я надеваю его быстро, криво, не попадаю в рукава с первого раза. О-Цуру помогает завязать пояс. Узел выходит туже, чем нужно. Он давит на ребра, но времени перевязывать уже нет.

Я спускаюсь по лестнице. Ступени мокрые, таби скользят. Я хватаюсь за перила.

Внизу темно. В очаге тлеет уголь. За бумажной перегородкой хозяин с женой перешёптываются, боятся выйти. Притворяются, что нас здесь нет, что ничего не происходит.

Я у двери натягиваю соломенные дзори. Пальцы ног сразу мерзнут.

О-Цуру догоняет меня и снова шепчет, уже почти плача:

— Нана-сама, что вы будете делать, если найдёте их?

Я открываю дверь. Холодный воздух бьёт в лицо. В темноте шевелятся ветки.

— Не знаю, — говорю честно и выхожу.

Тропа к лесу блестит мокрой грязью. Лунный свет отражается в лужах и глубоких отпечатки мужских варадзи, тяжёлых сандалий Рэна. Рядом почти ничего нет — только лёгкие, едва заметные следы босых ног. Будто Юри скользила по земле, не касаясь её по-настоящему.

Иду за ними. Считаю шаги, чтобы не думать, не паниковать. Раз. Два. Семь. Одиннадцать. Тринадцать.

С каждым шагом трактир остаётся дальше. Мутный жёлтый свет фонаря у входа тонет в темноте. Лес поглощает меня. Пахнет мокрым бамбуком, грибами, гниющими листьями.

Я не понимаю, зачем иду. Я не понимаю, что смогу сделать, но ноги продолжают идти.

Потому что если кицунэ лжёт, Рэн не вернётся.

А если кицунэ говорит правду, Рэн всё равно может не вернуться.

Тропа сужается, бамбук смыкается над головой, и я иду будто по тоннелю из мокрых стеблей. Капли падают за шиворот, холодными иглами. Дзори скользят на глине, и я хватаюсь за стволы, чтобы не упасть, под пальцами остаётся зелёная слизь.

Ноги мёрзнут. Пальцы уже не чувствуют соломенных ремешков дзори. К без фонаря. Ладонь открытая, приглашающая.

— Пойдёмте, Нана-сама. Вместе быстрее справимся.

— Рэн, — говорю медленно. — Ты помнишь, что случилось? В ту ночь, когда мы играли?

Он улыбается. Лёгкая улыбка, которую я никогда не видела на его лице.

— Конечно помню. Мы целовались.

Правильный ответ. Делаю шаг к нему. Потом ещё один.

— Рэн, — говорю тихо. — Я замёрзла.

Поднимаю руку. Кладу ладонь ему на грудь. Чувствую тепло через ткань. Он смотрит на мою руку.

— Согрей меня, — прошу я.

Беру его руку, подношу к своей груди. Кладу на ткань кимоно, прямо над сердцем.

Настоящий Рэн отдёрнул бы руку. Отступил бы. Отвернулся бы.

Этот не отдёргивает руку. Пальцы скользят по ткани, ищут тепло под кимоно.

— Вы пришли за мной, — говорит он тихо. — В лес. Ночью. Одна.

Голос Рэна и его интонация.

— Я убил кицунэ, — продолжает он. — Ту, что называла меня братом. Она лгала. Хотела заманить меня в ловушку.

Пальцы на моей груди сжимаются чуть сильнее.

— А вы пошли за мной. Рисковали.

Он наклоняет голову, и волосы падают на лицо так, как у Рэна.

— Это честь, — шепчет он.

Он подходит ближе, почти вплотную, поднимает руку к моему лицу, теплыми пальцами касается щеки, ведет линию к подбородку. Наклоняется ко мне медленно. Осторожно. Рэн бы так и наклонялся, если бы решился на поцелуй. Но он бы не решился.

Губы почти касаются моих. Я отталкиваю его, обеими руками в грудь.

Он отступает на шаг. Смотрит на меня удивлённо. Потом лицо меняется.

Плывёт. Растекается. Черты стираются, как мокрая тушь на бумаге. На их месте проступает что-то другое.

Кожа становится серой. Рот расширяется, губы трескаются, обнажают острые зубы. Глаза чернеют полностью, без белков. Изогнутые рога вырастают из висков, короткие. Они. Демон.

— Глупая, — говорит существо. — Могла бы умереть быстро. В наслаждении. Как умирают те, кто идёт добровольно.

Он делает шаг ко мне. Я пячусь. Спина упирается в ствол.

— Теперь будет больно, — продолжает Они. — Я выпью твою кровь. Медленно. Ты будешь чувствовать, как она уходит. Капля за каплей.

Он тянется ко мне длинными, чёрными, блестящими в свете фонаря когтями.

Я не могу двигаться. Ноги не слушаются, приросли к земле. Горло сжато, не могу даже кричать. Только считаю про себя — раз, два, три, последние секунды жизни…

Когти почти касаются моего горла.

И тут из темноты вылетает лезвие.

Оно проходит сквозь шею демона. Одним движением. Я слышу сухой треск, как ломается старая ветка.

Голова Они падает отдельно от тела. Катится по земле. Останавливается у моих ног. Глаза ещё моргают. Рот открывается и закрывается беззвучно.

Тело стоит секунду, две, потом оседает. Падает на колени. Потом на бок. Чёрная кровь разливается по земле. Она не впитывается. Лежит лужей, как масло.

За упавшим телом стоит Рэн. Настоящий. Я узнаю это сразу. Лицо у него жёсткое. Губы поджаты. В глазах злость.

Он держит меч низко, дышит ровно, но чуть чаще, чем обычно. Вода блестит у него на ресницах. Волосы тоже влажные. Значит, он бежал. Быстро. И долго.

Смотрит на меня. Не говорит ничего несколько секунд. Только смотрит, изучает лицо, фигуру, будто проверяет, целая ли я, не ранена ли.

Потом произносит одно слово:

— Нана-сама.

От этого обращения становится легче. Дыхание возвращается. Так говорит только он. Упрямо, формально, правильно. Держа дистанцию, которую не нарушает никогда.

— Вы… — начинает он.

Голос низкий. Ровный. Слишком спокойный для того, что только что произошло.

— Вы пошли за мной.

Я киваю. Не доверяю голосу.

Рэн вытирает лезвие о траву. Кровь Они остаётся на клинке чёрной полосой. Он вкладывает меч обратно в ножны.

— Это глупо, — говорит он. — Даже для обычного человека. А для таю...

Он делает паузу. Смотрит на меня так, будто оценивает, стоит ли продолжать.

— Особенно для таю, которой покровительствует клан Огуро.

Рэн подходит ближе. Останавливается в шаге от меня. Смотрит сверху вниз.

— Вы понимаете, что могли умереть? — продолжает он. — Что если бы я опоздал на минуту, вас бы здесь не было?

Я молчу. Что я могу сказать? Что боялась за него? Что не могла сидеть в комнате и ждать? Что не понимала сама, зачем пошла?

— Нана-сама, — говорит он тихо. — Я не ваша нянька. Я охранник. Но охранять вас невозможно, если вы сами бросаетесь в опасность.

Я смотрю на него и понимаю. Это точно Рэн. Настоящий. Он не пытается меня утешить. Не говорит, что всё хорошо. Он просто говорит правду. Жёсткую, неприятную, необходимую.

— Прости, — говорю тихо.

Он устало вздыхает. Отворачивается.

— Идёмте. Обратно. Пока другие духи не почуяли кровь.

Он поднимает фонарь, который валяется у тропы. Я даже не заметила, когда он упал. Фитиль ещё горит, бумага на стенках размокла и провисла. Рэн прикрывает фонарь ладонью, чтобы огонь не задуло ветром.

— Держитесь за мой рукав, — говорит. — Тропа скользкая.

Я беру его за мокрый, холодный рукав, под которым чувствуется тепло его руки.

Мы идём обратно. Рэн впереди, я за ним. Фонарь освещает путь на два шага вперёд, только грязь и корни, а дальше всё снова превращается в чёрную стену.

— А Юри? — спрашиваю я тихо. — Лисята?

— Юри не существовало, — отвечает Рэн без эмоций. — Это была приманка. Они умеют превращаться. Принимать любой облик. Искать слабости.

Он молчит секунду. Потом добавляет:

— Принимают облик самого дорогого, важного человека.

Я не спрашиваю, что он имеет в виду. Не хочу об этом думать.

Мы идём молча. Считаю шаги. На двадцать третьем шаге замечаю, что дрожу. От холода. От страха. От всего сразу.

Рэн замечает тоже, останавливается, снимает накидку и набрасывает мне на плечи.

— Она мокрая, — говорю я.

— Зато ветер не продует, — отвечает он и сразу идёт дальше, не оставляя мне времени спорить.

Я стою секунду. Смотрю на его спину. На то, как он держит фонарь. На то, как ступает по грязи, выбирая твёрдые места.

Это Рэн. Настоящий. Тот, кто не целует. Не утешает. Не говорит красивых слов. Но накидку отдаёт. И оказывается рядом, когда я в опасности.