Любимая таю императора

Сёкай

Сёкай

Сёдзи раздвигаются, бумага чуть потрескивает на стыках сухой рамки. Под деревянным косяком появляется мужчина.

Старый — за шестьдесят, может, и того больше.

Кожа на голове загорелая, лысина блестит как лакированная репа, будто много времени провёл на полях, а не среди документов. Лицо будто вырезано из старой глины для чайника.

На нём кимоно цвета ночной реки, скромный семейный герб на груди. Но под широкими полами хакама нелепо блестят европейские ботинки, лакированные. Под ногами они выдают негромкий скрип.

Он опускается на татами напротив. Подушку перед собой не поправляет, садится на пятки, но с чуть разведёнными коленями.

Лёгкий поклон — короткий, на одну треть. Я отвечаю тем же, по всем правилам: два пальца касаются татами, взгляд вниз, осанка ровная.

И воцаряется тишина.

Смотрю на него. Он на меня. Слышу всё: шелест его дыхания, скрип татами под его весом, как снаружи барабанит мелкий дождь по тростниковой крыше и бамбуковому водостоку.

Дышу медленно. Не дёргаюсь. Не моргаю лишний раз. Не сглатываю, чтобы не дернулся кадык.

Он смотрит неотрывно: начинает с лица: лоб, потом брови, потом глаза. Задерживается на глазах, они всегда выдают возраст, опыт или покорность. Его взгляд ползёт по лицу дальше: нос, губы, подбородок, ключицы, плечи — насколько видно через многослойное кимоно. Спускается к рукам. Останавливается на пальцах.

Молчу. Смотрю ответно, изучаю. Лицо у него сильное, современное и устаревшее одновременно. Широкие поры, в носу белые, жёсткие волоски. Морщины расходятся веером от узких глаз — либо часто щурится, либо просто привык к солнцу больше, чем к татами и лампам.

Губы ниточкой, плотно сжаты. Такими губами приказывают, а не признаются в чувствах.

Не могу. Не могу так сидеть и смотреть на этого… старика. Министра. Покупателя.

Закрываю глаза на мгновение. И представляю другое лицо.

Куроки. Тот мужчина из игорного дома. Красивый, опасный, похожий на демона из театра Но. Острые скулы, тёмные глаза с золотыми искрами, улыбка хищная. Ему бы я улыбалась. Для него сидела бы так — неподвижно, молча.

И это было бы… интересно. Захватывающе. Как балансировать на краю черепичной крыши во время тайфуна, когда ветер готов швырнуть вниз.

Открываю глаза. Снова старик. Загорелая лысина с пигментными пятнами. Европейские ботинки. Реальность.

Да. Буду представлять Куроки. Наложу его лицо на это.

Смотрю снова. Теперь легче. Вижу не министра — вижу демона. Не старика с отвисшей кожей, а мужчину, от одного взгляда которого внизу живота что-то сжалось в ту первую ночь, когда он сидел с Наной и пил сакэ, не поднимая на меня глаз.

Две минуты. Три. Пять.

Министр вдруг наклоняет голову. Изучает мой профиль, форму уха, мочку — у девушек в борделе любили щекотать за эти места.

Я держу позу, не поворачиваю лицо навстречу. Можно представить в голове, что Куроки тоже наклоняет голову. Усмехается той своей кривой улыбкой. “Интересная игрушка”, — думает он. Или: “Хорошо обученная”. Или ничего не думает.

Семь минут. Восемь. Благовония в углу комнаты почти догорели.

Хочется вскочить и убежать. Хочется закричать, разбить эту тишину, как разбивают фарфоровую тарелку об пол. Хочется хоть что-то сказать, любые слова, даже глупые, даже пошлые. Разрушить эту пытку молчанием и взглядами.

Но таю не срывается. Таю держится. Таю даже умирает красиво.

Министр кивает. Встаёт. Кланяется глубже, чем при входе. Это знак сделки. Знак удовлетворённости.

Я отвечаю поклоном. Он выходит. Сёдзи закрываются.

Густая, насыщенная тишина.

Выдыхаю весь воздух, что задерживала. Всё тело ходит ходуном, руки прижимаю к груди, чтобы унять дрожь. Спина ноет как после нескольких часов под тяжёлой ношей, как после того, как носила воду из колодца в борделе. Глаза слезятся, моргаю часто от напряжения.

Я выжата. До костей, до кончиков ногтей.

Медленно встаю — ноги ватные. В коридоре пахнет нагретыми татами и горячим саке, что разлили на столах для гостей.

Дохожу до своей комнаты, падаю на футон, который только что расправляла О-Цуру. Смотрю в потолок. Закрываю глаза. В голове пульсирует одна мысль: “Кончилось. Кончилось. Кончилось.”

Стук по раме. Входит О-Цуру — лицо округлое, сияющее, глаза узко прищурены от радости.

— Госпожа! Министр доволен! Очень доволен! — щебечет она, как весенний скворец. — Он велел передать — следующее свидание через неделю. Официальное. С подарками и сакэ!

Свидание. Омиаи. Значит, прошла проверку. Товар одобрен, печать поставлена.

— Это радует, — выдавливаю улыбку, вытягивая губы по всем правилам.

— Министр Сато! Если станете его любовницей — Огуро-сама будет гордиться! Вы будете на вершине!

— Я буду на вершине… его постели, — обрываю, иронично.

О-Цуру краснеет, запинается, бормочет что-то про счастье и катастрофу одновременно.

— Но… разве этого не хотели? Успеха… положения…

Чего же я хотела? Я ведь сама не знаю. Хотела не умереть среди грязного белья в борделе. Не умерла. Хотела не быть Мики. Не стала. Хотела красивую жизнь — вот, результат: старый министр с загорелой лысиной и хрустящими европейскими ботинками.

— Оставь меня, — прошу тихо.

— Но…

— Оставь, пожалуйста.

Она уходит, пряча обиду.

Я остаюсь на футоне. Считаю трещины на потолке. Сорок одна. Как вчера. Но кое-что изменилось: теперь у меня есть покупатель.

Министр шестидесяти лет. Лысый. В европейских ботинках, скользящих по татами.

Через неделю он вернётся.

Закрываю глаза. Пытаюсь нарисовать внутри лицо Куроки, демона с золотыми искрами в глазах. Или Рена.

Но не получается. Реальность податлива, пока не прикасаешься к ней по-настоящему.

Утро начинается с пожара. Не настоящего, но похоже.

Меня не будят. Милость редкая. Сплю до полудня — глубоко, без снов. Просыпаюсь от тишины. Странная тишина, слишком плотная, настороженная. Как перед грозой.

Выхожу в коридор. И попадаю в ураган.

Служанки носятся как ошпаренные. О-Цуру тащит охапку новых тканей. Садовник бежит с карликовой сосной в горшке — для токономы, видимо. Повар вопит на кухне: "Не те креветки! Нужны тигровые! Живые!"

Госпожа Мори стоит посреди двора. Выкрикивает команды:

— Татами очистить! Все! Особенно в коридоре! Пыли ни пылинки! Лампы масляные убрать — только свечи! Белые! Дорогие! Цветы — только императорские хризантемы! Жёлтые — символ трона!

Министр Сато что ли приехал раньше? Но нет, для министра столько шума не было.

Подхожу:

— Что случилось?

Госпожа Мори оборачивается. Лицо красное, глаза лихорадочно блестят:

— Принц Ясухито! Сегодня! Через шесть часов! Сёкай!

Мир качается. Принц? Тот самый из поместья Ямады? Которому я отказала?

— Но я... я же отказала ему...

— Именно поэтому! — Госпожа Мори хватает меня за плечи. — Вы первая женщина, что отказала! Заинтригован! Хочет посмотреть, кто такая дерзкая!

Суета заражает. В голове мечутся мысли:

Зачем он придёт?

Посмеяться надо мной?

Унизить за отказ?

А вдруг разузнал — что я не Нана?

Вдруг знает про вазу?

Вдруг Ямада хватился, понял, рассказал принцу?

Вдруг, вдруг, вдруг...

— Быстро! — Госпожа Мори тащит меня в комнату. — Готовиться! Сейчас же!

Начинается подготовка. Снова. Но другая — напряжённее, тише. Служанки работают молча, руки дрожат. О-Цуру роняет шпильку, подбирает, бледнея — плохой знак.

— Принц, — шепчет. — Настоящий принц... Если он выберет вас... вы станете... почти императрицей...

— Почти шлюхой императорской семьи, — поправляю.

Она вздрагивает. Продолжает молча укладывать волосы.

Макияж наносят иначе. Белил меньше — «принц не любит кукольные лица». Румян чуть больше — «молодость подчеркнуть». Губы не алые, а розовые — «естественность».

Кимоно выбирают час. Перебирают двадцать вариантов. Останавливаются на бледно-золотом с белыми журавлями. Императорские цвета, но приглушённые. «Уважение без дерзости», объясняет госпожа Мори.

Украшений больше обычного. Жемчужные шпильки семь штук. Золотая цепочка с нефритом. Серьги из горного хрусталя.

Одевают молча. Никто не болтает. Даже О-Цуру закусила губу.

— Идите, — говорит госпожа Мори. — Он скоро будет.

Иду по коридору. Пятнадцать слоёв кимоно шуршат. Украшения позвякивают. Сердце бьётся. Считаю удары: сто сорок, сто пятьдесят, сто шестьдесят...

— Я не готова, — говорю вслух. Никому конкретно. Просто в пустоту.

Никто не отвечает. Госпожа Мори подталкивает в спину:

— Никто никогда не готов к принцам. Идите.

Меня почти запихивают в гостиную. Сажают на подушку. Поправляют складки кимоно. Расправляют рукава. Проверяют причёску последний раз.

— Не дышите глубоко. Не моргайте часто. Не улыбайтесь, если он не улыбнётся первым. И главное — не дёргайтесь. Вы — статуя. Прекрасная, недостижимая статуя.

Выходят. Сёдзи закрываются.

Тишина. Считаю секунды. Двести сорок.

Потом за дверью шаги. Любезный, почти подобострастный голос госпожи Мори:

— Ваше высочество, какая честь! Прошу, прошу... Нана Рэй ждёт...

Сёдзи раздвигаются.

Входит принц Ясухито.

Молодой. Красивый. Надменный. Военная форма расшита золотом. Волосы зачёсаны назад, блестят от помады. Глаза тёмные, острые. Рот тонкий, капризный рот избалованного ребёнка в теле взрослого мужчины.

Императорская кровь.

Вдруг! Все наставления госпожи Мори, все репетиции, вся Нана Рэй — испаряются. Остаётся Мики. Девчонка из борделя.

Падаю. Не изящно, как таю. Грубо, как девка. Лбом в татами — больно, искры в глазах. Прическа заваливается вперёд, волосы падают на лицо. Шпильки сыплются — одна, две, три... считаю звон: тинь, тинь, тинь... Жемчуг катится по полу.

Привычка. Старая, въевшаяся в тело. Упасть перед господином. Лицом в пол. Показать покорность. привычка не Наны — Мики.

Принц замирает. Молчит. Я чувствую его недоумённый, почти оскорблённый взгляд. Таю не падают так. Таю кланяются минимально. А я... я распласталась как последняя девка.

Поднимаю голову. Волосы липнут к щекам. Белила размазались. Встаю неуклюже. Рукава кимоно путаются, почти падаю снова.

Стою. Качаюсь. И вдруг... смешно. Истерически, ужасно смешно.

Смеюсь. Сначала тихо — хи-хи-хи. Потом громче. Потом не могу остановиться. Плечи трясутся, живот болит, слёзы текут — смешиваются с белилами, капают на кимоно грязными пятнами.

А ведь он мог выбрать меня. Принц императорской крови. Мог выбрать девчонку из грязного борделя. Ту, которую лапал за грудь продавец рыбы за пять монет. Ту, что мыла полы и стирала простыни с пятнами после клиентов. Ту, что собственная мать продала за мешок риса. Ту, что украла жизнь мёртвой женщины и думала — сойдёт.

Мог выбрать. Если бы я не сломалась. Если бы осталась Наной хотя бы десять минут.

Но нет. Я упала. Как шлюха. Потому что я и есть шлюха.

Смеюсь и плачу одновременно.

Принц смотрит. Лицо каменное.

Он резко разворачивается. Шаги быстрые, почти бегом. Сёдзи распахиваются, хлопают о стену.

Госпожа Мори пытается что-то спросить. Но принц уже убежал.

Шаги удаляются. Исчезают.

Тишина.

Я всё ещё смеюсь. Или плачу. Не разобрать. Сползаю на пол. Сажусь прямо на рассыпанные шпильки — больно, но плевать.

Влетает госпожа Мори. Лицо белое, губы трясутся:

— Что ты наделала?! Принц! Императорской крови! Ты... ты... — не может сказать нормально, задыхается от гнева.

За её спиной появляется О-Цуру. Полное круглое лицо залито слезами, глаза опухли, ревёт навзрыд:

— Нана-сама… зачем вы… мы так старались… всё было так прекрасно…

Смотрю на них. Смеюсь тише. Слёзы высыхают, оставляя грязные дорожки на лице.

Встаю. Сдираю оставшиеся шпильки. Волосы падают черной волной. Расстёгиваю верхний слой кимоно, второй, третий. Ткани сползают, шуршат. Скидываю все пятнадцать слоёв, остаюсь в нагадзюбане.

— Что ты делаешь?! — кричит госпожа Мори.

— Раздеваюсь. Снимаю Нану. Мне в ней тесно.

— Прекрати этот спектакль! — губы сжаты, как у рыбы. Она хватает меня за плечи, сильно трясёт, вбивает ногти через тонкую ткань.

— Я не Нана, — выдыхаю ей в лицо. — Я — Мики из дешёвого борделя.

Шлёп. Пощёчина. Щека взрывается болью. Вторая пощёчина по правой щеке. Звон в ушах. Привкус крови во рту.

Но странное дело — боль отрезвляет. Прочищает голову. Возвращает в тело.

Госпожа Мори дышит тяжело, грудь вздымается под тёмным кимоно:

— Слушай меня внимательно, — говорит она медленно, отчеканивая каждое слово. — Мы напишем письмо его высочеству. Просить прощения. Объясним, что ты слишком разволновалась от чести встречи. Что это была временная слабость. Огуро-сама будет очень, очень недоволен этим происшествием. Но мы постараемся исправить…

Молчу. Смотрю в пол. Считаю переплетения соломы в татами. Тридцать два вертикальных стебля на один горизонтальный.

О-Цуру опускается на колени, продолжая реветь, начинает собирать разбросанные шпильки. Потом аккуратно складывает кимоно, бережно разглаживая каждую складку.

Разворачиваюсь. Иду к двери босиком — таби где-то потерялись.

В коридоре, прислонившись к деревянной колонне, стоит Рэн. Мой вечный страж. Мой тюремщик. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. В серо-зелёных глазах читается всё и ничего одновременно.

Не говоря ни слова, прохожу мимо него. Иду в свою комнату, босая, в одном нагадзюбане, с распущенными волосами. Как привидение. Как безумная.

Слышу за спиной тихие шаги. Он идёт следом.

Не оборачиваюсь.

Пусть идёт.

Пусть видит, во что я превратилась.