Любимая таю императора - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Вера Ривер (Тайна госпожи Мори) #6

Тайна госпожи Мори

Утро приходит с О-Цуру и плохими новостями. Она входит тише обычного — считаю шаги: три до туалетного столика, два к окну. Обычно пять и четыре. Крадется.

— Госпожа, вы будете завтракать с госпожой Мори.

Не вопрос. Приказ, переданный через служанку.

Кто рассказал? Кадзу? Нет, он молчаливый, как рыба в аквариуме. Слухи? В городе, где все следят за всеми.

О-Цуру одевает меня в утреннее кимоно. Бледно-серое с журавлями. Траурное? Или просто скромное? Журавли летят в никуда — край кимоно обрезает их полет.

Зеленая комната та же. Но свет другой — утренний, честный. Видно все трещины на стенах. Их больше, чем тогда. Или я просто не замечала?

Госпожа Мори уже за столом. Перед ней — поднос с завтраком. Настоящий завтрак, не три огурца. Рис, мисо-суп, жареная рыба. Пахнет домом. Чьим домом?

— Садись, — говорит она. Дружелюбно. Слишком дружелюбно. Как кошка перед прыжком мурлычет громче.

Сажусь. Передо мной такой же поднос. Ем, поглядывая на госпожу Мори. Как она держит палочки — легко, будто продолжение пальцев. Подносит ко рту — губы едва раскрываются. Жует незаметно. Даже ест как таю — красиво, невесомо. Будто пища растворяется от одного прикосновения.

Копирую. Палочки дрожат — почти незаметно, но она видит. Улыбается. Шрам растягивается, становится шире. Как разлом в земле.

Допиваем чай. Она ставит чашку. Керамика о дерево — тихий стук. Как камешек в колодец. Там, где Нана...

— Закончила? — спрашивает она.

— Да, госпожа Мори.

И тут — превращение. Встает резко. Стол качается. Чашка падает — не разбивается, катится. Считаю обороты: три с половиной.

Отшатываюсь. Спина упирается в стену. Зеленый шелк холодный даже через кимоно.

— Так вот чего ты добивалась! — Голос меняется. Был бархат — стало разбитое стекло. — Водила своего любовника по нижним кварталам специально! Чтобы все видели! Чтобы слухи дошли до него!

До кого? Не понимаю. Молчу. Считаю пульс — сто двадцать. Сто тридцать.

— Все никак не можешь забыть Исидзу! — Она подходит ближе. Пахнет жасмином и яростью. — Думаешь, он примчится, как раньше? Будет ревновать? Драться за тебя?

Исидзу. Имя режет воздух. Важное имя. Опасное.

— Ты добилась своего, как всегда. Но когда Иси... — она запинается, будто имя обжигает язык, — когда господин Огуро приедет, он тебе устроит. Всем нам устроит! Ты думаешь только о своей похоти, а я должна...

Дверь открывается. О-Цуру. На лице — паника, плохо скрытая за маской вежливости.

— Простите, что прерываю. Господин Огуро прибыл.

Воздух из комнаты будто высосали. Госпожа Мори бледнеет. Потом краснеет. Потом снова бледнеет. Шрам становится лиловым.

— Уже? — шепчет она.

— Только что. Его паланкин во дворе.

Госпожа Мори смотрит на меня. В глазах — ненависть, страх и что-то еще. Зависть?

— И он хочет видеть вас, — добавляет О-Цуру. Пауза. Камень в колодец. — Обеих.

Обеих. Не Нану. Не госпожу Мори. Обеих.

Госпожа Мори поправляет кимоно. Трогает шрам — проверяет, на месте ли. Усмехается криво.

— Ну конечно. Его представления всегда требовали двух актрис. Помнишь? — спрашивает меня. — Или ты и это забыла в своем удобном беспамятстве?

Не помню. Как я могу помнить чужие представления?

Встаю. Ноги ватные. В животе — холод. Огуро Исидзу. Тот, кто платит за все. Тот, кто знает настоящую Нану. Тот, кто раскроет обман?

— Причешись, — бросает госпожа Мори. — Он не любит растрепанных женщин. А ты... — она оглядывает меня с ног до головы, — после вчерашней ночи именно такая.

Выходит. Я иду следом. О-Цуру семенит рядом, пытается поправить мои волосы на ходу. Шпильки звенят — дзинь-дзинь-дзинь. Как погребальные колокольчики.

В коридоре — запах дорогого табака. Мужской парфюм — сандал и что-то острое. Перец? Власть пахнет перцем?

Большая гостиная. Не была здесь раньше. Стены — темное дерево. На стенах — маски театра Но. Считаю: двенадцать. Все женские. Все с разными выражениями — гнев, печаль, безумие, страстью. Но глаза у всех одинаковые. Пустые.

У окна — мужчина.

Спиной к нам. Широкие плечи. Седые волосы, но по-молодому густые. Дорогое кимоно — черное с золотыми карпами. Карпы плывут вверх по спине. К голове.

Поворачивается.

Лицо... Я ожидала старика. Но ему может быть сорок. Может пятьдесят.

Красивый той красотой, которую дает власть. Резкие черты. Глаза — карие, но с золотыми искрами. Как у хищной птицы. Смотрит на меня.

Узнает?

В животе все сжимается в точку. Сейчас скажет: "Ты не Нана". Сейчас позовет стражу. Сейчас...

— Нана, — говорит он. Голос низкий, грудной. — Все такая же красивая. И все такая же глупая.

Не узнал. Или притворяется?

— Господин Огуро, — госпожа Мори кланяется. Низко. Лоб почти касается пола.

Я копирую. Но он останавливает меня жестом.

— Не надо. Ты никогда не умела кланяться искренне. Зачем начинать сейчас?

Выпрямляюсь. Он подходит. Близко. Пахнет деньгами — особый запах успешных мужчин. Смесь дорогого саке, хорошего табака и уверенности.

Касается моей щеки. Большой палец проводит по скуле. Там, где вчера целовал другой.

— Слышал, ты развлекаешься, — говорит тихо. Опасно тихо. — С кем-то из игорного дома Черного Феникса.

Черный Феникс. Название клуба? Клана? На его кимоно вчера был вышит феникс.

— Ревнуешь? — спрашиваю. Откуда эта дерзость? Мики бы молчала. Но я больше не только Мики.

Он смеется. Коротко. Как лает собака.

— Ревновать? Ты путаешь меня с мальчишкой, которым я был пять лет назад.

Пять лет назад. Нане было восемнадцать? А ему тридцать пять? Сорок?

— Но, — добавляет он, отходя к окну, — мне не нравится, когда мои инвестиции обесцениваются. А ты, дорогая, очень дорогая инвестиция. Которая должна принести прибыль в столице.

Инвестиция. Вещь. Товар.

— Поэтому, — он смотрит на госпожу Мори, — с сегодняшнего дня никаких визитов. Никаких клиентов. Диета, упражнения, подготовка. Через два дня вы едете в столицу. Обе.

— Обе? — госпожа Мори поднимает голову. — Но я думала...

— Ты будешь сопровождать её. Следить. Докладывать. Как раньше.

Раньше. Сколько раз они это проделывали?

— А твой любовник, — он снова смотрит на меня, — получит предупреждение. Первое и последнее. Если он умный, поймет.

Предупреждение. Что он сделает? Пошлет головорезов? Или что-то хуже?

— Помните — в столице вы представляете не себя. Вы представляете клан Огуро. Мою репутацию. Мою честь.

Идет к двери. В дверях оборачивается:

— И Нана. В столице будет Фудзивара Юкио. Помнишь его? Тот мальчик, который написал сотню стихов о твоей красоте. Теперь он советник министра. Будь с ним... добра. Он может быть полезен.

Не уходит. Поворачивается к госпоже Мори. В его движении — ленивая грация тигра.

— Почему она ходит одна? Где служанки? Охрана?

Госпожа Мори напрягается. Шрам на щеке темнеет — кровь приливает? Или отливает?

— Охрану соблазняет. Служанки не выдерживают, господин Огуро. Уходят через неделю. А потом распространяют слухи. О её... ночных визитах. О том, с кем встречается.

— И ты не можешь найти верных людей?

— Она отбилась от рук, — голос госпожи Мори становится жестче. Как лед на реке — тонкий, но режущий. — Вы слишком многое ей прощаете. Всегда прощали.

Огуро улыбается. Медленно. Как рассвет наступает — незаметно, потом вдруг светло.

— Как прощал тебе, — тихо говорит он. — Или ты забыла?

Госпожа Мори прикусывает язык. Буквально — вижу, как дергается челюсть. На губе выступает капля крови. Маленькая, как роса. Считаю секунды тишины — пять, десять, пятнадцать.

— Я найду тебе слугу, Нана, — говорит Огуро, снова глядя на меня. — Надежного человека. Который будет сопровождать тебя везде.

Шпиона. Он назначит шпиона. Но в его голосе — не угроза. Забота? Или другой вид контроля?

— Какую комнату прикажете подготовить? — спрашивает госпожа Мори. В голосе — надежда. Если он останется здесь, она сможет... что? Вернуть? Соблазнить? Убить?

— Я остановлюсь в гостинице "Золотой карп". Как обычно.

Обычно. Значит, бывал здесь часто. Но не остается в доме. Почему?

Идет к двери. Медленно. Считаю шаги — семь. На восьмом оборачивается. Смотрит на меня. Долго.

— Две ночи, Нана. Потом столица. Веди себя соответственно.

Уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Госпожа Мори стоит неподвижно. Считаю ее вдохи — десять, одиннадцать, двенадцать. На тринадцатом она поворачивается ко мне. Лицо искажено яростью.

— Он ушел из-за тебя! — шипит она. — Раньше оставался. Всегда оставался. Пока ты не начала ползать к нему, как кошка в течке!

Нана приходила к нему? Ночью? Тайно?

— Мы были... — она запинается. Не может подобрать слово? — Мы были всем друг для друга. До тебя.

Выходит. Хлопает дверью. Маски на стенах дрожат. Одна падает — женщина-демон. Разбивается. Считаю осколки — семь крупных, множество мелких.

Иду в комнату Наны. В свою комнату. Где граница?

Открываю шкаф. Кимоно висят как призраки прошлого. Каждое — история, которую не знаю. Синее с журавлями — кто дарил? Красное с пионами — для кого надевала?

Беру флакон духов. Нюхаю. Жасмин и что-то горькое. Миндаль? Яд пахнет миндалем, говорила госпожа Мурасаки. Следующий флакон — роза и мускус. Тяжелый, душный. Для особых ночей? Третий — свежий, морской. Но мы далеко от моря. Ностальгия?

В ящике — письма. Перевязаны лентой. Красной. Не развязываю — страшно. Что там? Признания в любви? Угрозы? Стихи того мальчика, который теперь советник?

Под письмами — веер. Черный, с золотой росписью. Дракон и феникс сплетаются. Или борются? На ребрах веера — царапины. Считаю — восемнадцать. Кто-то считал дни? Недели? Любовников?

В другом ящике — украшения. Жемчуг, нефрит, золото. Богатство, которое могло бы купить свободу. Но Нана не купила. Почему? Любила свою клетку? Или любила тюремщика?

Сажусь на пол. Вокруг — вещи Наны. Красивые, дорогие, бессмысленные для меня.

Кого любила Нана?

Огуро — властного, холодного, который смотрит на нее как на инвестицию?

Мужчину из игорного дома — страстного, опасного, целующего как в последний раз?

Или всех сразу? Может, Нана коллекционировала мужчин, как эти флаконы духов — каждый для своего настроения?

Но она знала, что делает. Водила любовника по нижним кварталам специально. Знала, что слухи дойдут. Знала, что Огуро приедет.

Расчет? Или отчаяние?

В зеркале туалетного столика — мое отражение. Или Наны? Где граница? Черты лица те же, что были у Мики. Но выражение другое.

В борделе была девочка, которая так вжилась в роль невинной девственницы, что забыла свое настоящее имя. Госпожа Мурасаки смеялась — дешевле держать одну сумасшедшую, чем каждый раз покупать новую девственницу.

Я вживаюсь в роль Наны? Или Нана прорастает во мне, как семя в земле?

Беру красную помаду. Крашу губы. Медленно, как учила О-Цуру. В зеркале — Нана Рэй. Первая таю города. Любовница опасных мужчин. Хранительница тайн.

Но в глазах — страх Мики.

Сколько еще дней до разоблачения?

Встаю. Надо готовиться к столице. Учить танцы. Повторять песни. Становиться той, кем никогда не была.

Но Огуро приехал. Значит, план Наны сработал.

Какой план?

И главное — чем он закончится?

В углу комнаты — тень. Или показалось? Оборачиваюсь — никого.

* * *

Танцую. "Опадающие лепестки" — руки трепещут, падают. Госпожа Танака считает вслух: "Пять-шесть-семь-восемь". На "девять" замолкает.

В дверях — Огуро.

Как давно стоит? Минуту? Час? В его неподвижности что-то пугающее. Как хищник перед прыжком — полная концентрация.

Кивает госпоже Танака. Едва заметно — подбородок опускается на сантиметр. Но она понимает. Испаряется. Не уходит — именно испаряется. Была — и нет. Только запах пудры.

Остаемся одни.

Тишина. Считаю удары сердца — пятнадцать, двадцать. На двадцать пятом он двигается.

— Не останавливайся, — говорит. — Продолжай танец.

Продолжаю. Но руки дрожат сильнее. Лепестки падают? Или это я падаю?

Он подходит. Медленно. Восемь шагов. Останавливается за спиной. Чувствую его дыхание на шее. Горячее. В борделе мужчины дышали часто, жадно. Это дыхание — размеренное. Контролируемое.

— "Опадающие лепестки". Помнишь премьеру? Театр Минамидза. Розовое кимоно. Настоящие лепестки сакуры в волосах. Один упал мне на колени. Хранил три года в коробочке из-под благовоний. Глупо? Для мужчины моего возраста — да. Но я был глуп из-за тебя.

Не помню. Как могу помнить? Но киваю. Что еще делать с чужими воспоминаниями?

Поворачиваюсь. Он близко. Слишком близко. В глазах — не злость. Что-то сложнее.

— А потом ты сожгла его. Вместе с моими письмами. Видел дым из окна. Черный, как твоя душа.

Берет мою руку. Левую. Подносит к губам. Но не целует — дышит на запястье. Горячо.

— Мой нефрит, — шепчет в кожу. — Холодный, прекрасный, проклятый нефрит. Знаешь, почему так называю?

Молчу.

— Нефрит холодный на ощупь. Всегда. Даже в огне остается холодным. Как ты. Сколько раз пытался растопить... — Целует запястье. Губы обжигают. — Проверял — бросал кусок в жаровню. Час держал. Достал — холодный. Как ты.

Отпускает руку. Отходит к окну. В профиль — как с гравюры. Благородный. Недоступный.

— Слышал про твоего нового... друга. Хозяин Черного Феникса. Молодой. Красивый. Опасный. Ты снова приносишь проблемы.

Он смеётся. Над собой? Но смех горький, как пережженный чай.

— Я покупаю редкие вазы династии Мин. Если ваза треснула, я не выбрасываю. Реставрирую золотом. Кинцуги — искусство подчеркивать изъяны. Ты моя треснувшая ваза, Нана. Красивее с каждой трещиной.

Жестоко. Но в голосе — нежность. Как такое возможно?

— Пять лет назад ты пришла ко мне ночью. Помнишь? Босиком по снегу. Села у моей постели. Молчала. Я тоже молчал. До рассвета. Потом ты ушла. И все изменилось.

Но я не знаю, что изменилось между Наной и господином Огуро.

Подходит. Пальцы под подбородком — поднимает лицо к свету. Изучает, как фальшивую купюру. Сейчас скажет: "Ты не Нана". Сердце колотится — сто двадцать, сто тридцать. Сбиваюсь со счета.

— Меняешься. Лицо то же. Но краски другие. Как будто художник тот же, но рука дрожит. Или умер и его ученик дописывает.

Сглатываю. Громко. Слышит?

— Завтра пришлю тебе слугу, — говорит он внезапно. Отпускает. Щека горит от его пальцев. — Хороший парень. Рэн. Молодой, но надежный. Из семьи, которая служит моему дому три поколения. И главное — ты не сможешь его соблазнить.

Страж. Или тюремщик? В красивой упаковке верного слуги.

— Почему не смогу? — спрашиваю, не подумав. Любопытство.

Огуро усмехается. Странная усмешка — как будто знает горькую шутку, которой не может поделиться.

— А ты попробуй. Будет забавно смотреть, как ты разобьешься о стену его безразличия. Как я разбивался о твою все эти годы.

— Просто не сможешь. Поверь.

— Но...

— Он будет сопровождать тебя везде. Никаких ночных визитов к Куроки. Хватит скандалов.

Куроки. Теперь у моего ночного гостя есть фамилия.

Подходит ближе. В глазах — предупреждение.

— В столице будь осторожна. Министр Сато не любит платить за удовольствия. Попытается тебя обмануть. Предложит покровительство, обещания, должности для твоих друзей. Все что угодно, кроме денег. Знай себе цену. Не продавайся за красивые слова.

— Ты же будешь там?

— На приеме — да. Но не смогу контролировать каждый твой шаг. Да и не хочу больше. Устал играть в няньку.

Наклоняется. Думаю — поцелует. Но он нюхает мои волосы. Долго. Как собака запоминает запах.

— Новые духи, — говорит. — Тяжелые. Взрослые. Больше не пахнешь вишневым цветом. Жаль.

Отстраняется. Идет к двери.

— Огуро-сама, — зову его. Сама не знаю зачем.

— Что?

— Этот Рэн. Почему уверен, что не соблазню?

В дверях замирает. Не оборачивается. Считаю его дыхание — пять вдохов. На шестом:

— Поверь. Рэн — единственный в Японии, кто точно устоит. Это делает его идеальным стражем.

— Стражем или тюремщиком?

— А есть разница? — он оборачивается на мгновение.