Любимая таю императора

Утренняя звезда

Утренняя звезда

Мы заходим внутрь.

Первое, что чувствую, это запах. Густой, сладковатый, дурманящий. Опиум смешивается с запахом супа мисо, рисового вина, дыма от курильниц. Воздух тяжёлый, липкий, оседает на коже.

Прихожая небольшая. Пол из тёмного дерева, отполирован до блеска. У входа стоят деревянные полки для обуви, уже заполненные наполовину.

Начинаю считать. Первая полка: семь пар. Мужские гэта с высокими деревянными подставками. Женские дзори с красными ремешками — молодая жена или любовница. Детские варадзи из соломы — странно, зачем ребёнок в таком месте?

Вторая полка: одиннадцать пар. Все мужские, все дорожные, покрыты пылью. Третья: девять. Четвёртая, верхняя: пять пар женской обуви, вся одинаковая — рабочая обувь служанок этого дома. Итого тридцать две пары. Тридцать два человека, чьи истории пересеклись сегодня в этом месте.

Снимаем дзори, оставляем на нижней полке.

Слева коридор ныряет в темноту, оттуда доносятся звуки подпольного казино — стук игральных костей о лакированную доску, мужской смех с хрипотцой, звон монет, чей-то пьяный выкрик: "Чо-хан! Всё на чётное!"

Справа другой коридор, освещённый красными фонарями. Оттуда звуки сямисэна и женский голос, поющий старую песню о женщине, которая ждала любимого у реки Сумида, пока не превратилась в ивовое дерево.

Идём прямо. Коридор расширяется. Впереди решётка из красных деревянных палок, толщиной в ладонь, расположенных далеко друг от друга. За решёткой сидят девушки.

Подхожу ближе.

Их восемь. Молодые, все молодые. Шестнадцать, семнадцать, может, восемнадцать лет. Одеты в яркие кимоно: розовые, жёлтые, зелёные, расшитые цветами. Причёски высокие, украшены шпильками с бумажными цветками. Лица набелены, губы накрашены алой помадой, которая блестит в свете фонарей.

Они сидят на подушках в ряд, как куклы на витрине. Улыбаются. Одна машет рукой игриво. Другая наклоняет голову, прикрывает рот рукавом. Третья смотрит прямо на Рэна, глаза прищурены кокетливо.

Выставка. Самые красивые здесь, чтобы привлечь взгляд. Внутри будут обычные. Те, кого не показывают сразу.

Рэн не смотрит на девушек. Стоит рядом, руки сложены перед собой, взгляд направлен куда-то поверх решётки. Лицо без выражения.

Из-за угла выплывает хозяйка — именно выплывает, как огромная красная рыба из мутной воды. Очень толстая. Кимоно на ней тёмно-красное, туго обтягивает тело, оби завязан низко под грудью. Лицо круглое, щёки обвисшие, шея исчезает в складках. Волосы зачёсаны назад, заколоты простым деревянным гребнем.

В правой руке веер из белой бумаги с нарисованными хризантемами. Обмахивается медленно — раз в три секунды, я считаю взмахи. От неё пахнет потом, рисовой пудрой и табаком.

Она смотрит на меня, потом на Рэна. Оценивает. Глаза маленькие, умные, опытные.

— Добрый вечер, госпожа, — говорит она. Голос низкий, хриплый, как будто она курит слишком много. — Впервые у нас?

Киваю. Делаю маленький поклон, не слишком низкий.

— Мой господин, — киваю в сторону Рэна, — везёт в столицу коконы шелкопряда. Триста коробов отборного товара. Дорога была долгой, семь дней в пути. Он утомлён. Желает отдохнуть и развлечься.

Говорю спокойно, ровно. Играю роль. Роль спутницы богатого купца.

— Нужна хорошая комната. Чистая. И девушка для услаждения. Может, две. Платим щедро.

На слове "щедро" её веер замирает между взмахами. Она снова оценивает Рэна — теперь внимательнее. Замечает мозоли на его руках от меча, прямую спину самурая, шрам на шее. Соображает. На купца не похож. Но деньги должны быть.

— Конечно, конечно, — кивает так энергично, что тройной подбородок колышется. — Для уважаемых гостей у нас всегда найдётся самое лучшее. Следуйте за мной.

Она разворачивается, тело качается при движении. Отодвигает бамбуковую штору сбоку от решётки. За ней открывается коридор.

Узкий, длинный как кишка. Стены оклеены бумагой с рисунком из бамбука и воробьёв, местами бумага порвана, видны тёмные деревянные доски под ней. Пол скрипит под ногами. По обеим сторонам двери, закрытые, за некоторыми слышны голоса, смех, приглушённые звуки.

Алые бумажные фонари висят на крючках вдоль стены, свет от них тусклый, создаёт тени, которые прыгают по стенам. Пахнет ладаном и потом, и телами.

Идём за женщиной. Она двигается медленно, переваливаясь с ноги на ногу, кимоно шуршит. Рэн идёт рядом со мной, почти касается плечом.

Думаю о том, что все говорили, будто Нану нашли в дыре. Но этот дом сложно так назвать. Чистый. Ухоженный. Девушки молодые, красивые. Комнаты, судя по звукам, заполнены. Либо купцы, что едут по дороге, оставили здесь много денег и стало лучше, либо у аристократов свои представления о дырах.

Женщина останавливается у двери в конце коридора. Отодвигает сёдзи. Внутри маленькая комната.

Татами на полу новые, пахнут свежей соломой. В центре низкий столик из тёмного дерева. На столике керамическая курильница, дым поднимается тонкой струйкой. У стены токонома с простым свитком, на нём нарисован бамбук под луной. Подушки для сидения разложены вокруг столика. В углу ширма, расписанная пионами.

Окно закрыто бумажным сёдзи, сквозь него пробивается слабый свет от уличного фонаря.

— Саке и чай, — говорю. — Принесите, пожалуйста.

Женщина кивает. Рэн проходит внутрь, садится на подушку у столика. Спина прямая, руки на коленях. Он смотрит на стол, не на меня, не на женщину.

— Девушку выбирать будете? — хрипит хозяйка, глядя на рэна. — Или пусть сама придёт, которая свободна?

— Я выберу, — говорю спокойно. — Выберу ту, что подойдёт моему господину для беседы и отдыха.

"Беседы и отдыха" — слова, которые означают всё что угодно, от невинного разговора до того, о чём в приличном обществе не говорят.

Хозяйка кивает понимающе.

— Сейчас приведу лучших. Все чистые, все умелые.

Разворачивается и уплывает, оставляя за собой шлейф из запаха пота и дешёвых благовоний.

Возвращается минут через пять. За ней три девушки.

Я выхожу в коридор, прикрываю сёдзи, чтобы Рэн не видел. Женщина выстраивает их в ряд, как товар на рынке.

Первая совсем молодая. Моложе меня. Шестнадцать, может быть. Лицо круглое, детское, губы пухлые. Кимоно розовое с бледными веточками сакуры, рукава длинные — знак девственности, которую она либо ещё хранит, либо уже продала десять раз, но изображает. Волосы собраны высоко, в сложный узел, украшенный красными лакированными шпильками — семь штук, я быстро считаю. Руки теребят край рукава нервно, ногти обгрызены. Улыбается неуверенно.

Смотрю на неё и думаю: эта не помнит Нану. Десять лет назад она сама была ребёнком.

Перехожу ко второй.

Постарше. Двадцать, может. Лицо длинное, скулы острые. Волосы редкие, собраны в простой пучок, видна кожа головы сквозь пряди. Зубы торчат вперёд, когда она улыбается. Кимоно зелёное.

Киваю ей. Она вздрагивает и говорит быстро, испуганно:

— Изуми. С острова Кюсю, госпожа. Буду стараться угодить.

Акцент густой, южный. Островитянка. Не местная. Бесполезна.

Третья девушка снова молодая. Семнадцать. Красивая, надо признать. Лицо овальное, глаза большие, ресницы длинные. Кимоно синее с белыми цветами ириса — дорогая ткань, новая. Она любимица хозяйки, раз одета так. Держится уверенно, спина прямая, подбородок поднят. Смотрит мне в глаза без страха. Вычисляет, богата ли я, щедра ли, опасна ли.

Слишком молода. Бесполезна.

Отхожу на шаг, поворачиваюсь к хозяйке. Качаю головой.

— Не подходят.

Лицо у неё каменеет. Веер замирает на полувзмахе. Глаза сужаются.

— Как это "не подходят"? — голос хриплый, обиженный. — Самые лучшие мои девочки. Самые молодые. Позвала специально с выставки взяла, не из комнат. А вы говорите — не подходят.

Подхожу к ней ближе. Опускаю голос так, чтобы девушки не расслышали.

— Моему господину нужна женщина постарше. Опытная. Которая умеет не только ногами раздвигать, но и языком работать. — Пауза, смотрю ей прямо в глаза. — Языком для разговоров, я имею в виду. Он хочет узнать о префектуре. Истории местные. Люди. Сплетни старые. А эти... — киваю на девушек, — эти вчера родились. Что они знают?

Добавляю тише, с лёгкой улыбкой:

— И потом... я не терплю соперниц моложе себя. Понимаете? Не хочу, чтобы господин сравнивал.

Хозяйка смотрит на меня долго — десять секунд, пятнадцать. Оценивает. Ревнивая любовница или расчётливая сводня? Пытается понять, кто я. Потом медленно кивает. Веер возобновляет движение.

— Есть одна. Юки её зовут. Двадцать восемь ей. Здесь с пяти лет. Местная, родилась в соседней деревне. Знает всех и всё. Сплетни — её второе ремесло. — Пауза. — Но она сейчас занята. Клиент у неё. Освободится... — смотрит на потолок, прикидывает, — через полчаса. Может, через двадцать минут, если постарется.

Юки. Конечно. "Снег". В таких местах имена самые простые — Сакура, Хана, Юки, Момо. Чтобы пьяные клиенты запоминали легко. И чтобы забывались так же легко, когда надо. Чтобы не путать с настоящими людьми, у которых есть фамилии и прошлое.

— Хорошо, — говорю. — Подождём.

Женщина машет девушкам, и те уходят по коридору, шаркая босыми ногами по дереву.

Возвращаюсь в комнату. Рэн сидит в той же позе. Не двинулся. Смотрит на курильницу, как будто изучает завитки дыма.

Закрываю сёдзи. Сажусь напротив него.

Через минуту приходит молодая девушка-служанка, лет четырнадцати, в простом сером кимоно. Ставит на стол поднос. Керамический чайник, две чашки, бутыль сакэ, две рюмки. Кланяется низко и уходит, не поднимая глаз.

Наливаю себе сакэ. Подношу чашку к губам, нюхаю. Пахнет рисом и чем-то кислым. Дешёвое. Делаю глоток. На вкус ещё хуже. Жжёт горло, оставляет неприятное послевкусие.

Наливаю чай. Цвет бледный, жёлто-зелёный. Пахнет старой травой. Пью. Горький, остывший. Заварка плохая, её использовали много раз.

Рэн наливает себе чай. Делает глоток. Лицо не меняется, но вижу, как он морщится чуть.

— Поиграем? — предлагаю, кивая на бутыль. — В вопросы-ответы. Кто не отвечает — пьёт.

Он качает головой медленно, решительно.

— Нет.

— Почему?

— Сказал же. Не пью. Не играю.

Голос ровный, без эмоций. Стена.

Наливаю себе ещё. Вторую рюмку. Выпиваю быстрее — жжёт меньше, тело привыкает. Алкоголь растекается тёплой волной, размывает края страха.

— Ты знал, что меня забрали отсюда? — говорю тихо, глядя в пустую чашку. — Из этого места. Тут я росла. Была служанкой.

Рэн смотрит на меня. Лицо становится мягче. Немного.

— Не знал, — говорит. — Но это не важно.

— Не важно? — усмехаюсь. — Конечно, не важно. Откуда человек, что с ним было. Не важно.

Наливаю ещё. Третью рюмку.

— Нана-сама, — произносит Рэн тихо. — Не пейте много.

— Почему?

— Можете сделать что-то, о чём будете жалеть.

Смотрю на него. На его серьёзное лицо. На сжатые губы. На зелёные глаза, в которых беспокойство.

— А если я хочу сделать что-то, о чём буду жалеть?

Он не отвечает. Только смотрит.

Выпиваю третью рюмку. Опускаю её на стол громче, чем нужно.

Жду.

Жду Юки.

Жду ответов.

Жду, что будет дальше.

— Зачем вам девушка? — спрашивает Рэн.

Я смеюсь.

— Для себя.

Он смотрит на меня непонимающе.

Смеюсь снова, на этот раз громче. Сакэ начинает действовать, голова становится лёгкой.

— Чтобы кое-что вспомнить. И найти.

Рэн открывает рот, чтобы спросить ещё, но сёдзи отодвигается.

Входит женщина.

Не девушка. Женщина.

Юки выглядит старо. Двадцать восемь, сказала хозяйка, но можно дать тридцать пять, может, больше. Такие места не щадят. Лицо усталое, под глазами глубокие тени, которые не скрывает даже толстый слой белил. Кожа на шее дряблая, морщины у рта глубокие. Волосы собраны в простой пучок, без украшений. Кимоно тёмно-зелёное, старое, но чистое, аккуратно заштопанное на рукаве.

Она только что помылась после клиента. Чувствуется запах мыла, щиплющий ноздри. Волосы ещё влажные у висков и на затылке, оставляют тёмные пятна на воротнике. Она торопилась, наверное, не хотела заставить ждать — богатый клиент, надо угодить.

Входит с надеждой в усталых глазах. Надежда на хорошую ночь, на щедрую оплату, на то, что клиент не будет груб, не будет извращаться, быстро кончит и уйдёт.

Смотрит сначала на Рэна — быстрая профессиональная оценка: кимоно хорошее, ткань дорогая, лицо суровое, но не злое, руки сильные. Богатый. Молодой. Красивый. Не пьяный. Везение. Потом переводит взгляд на меня. Улыбается — губы растягиваются, обнажая зубы.

Зубы чёрные.

Охагуро. Чернение зубов железными опилками и уксусом. В Киото и Токио это уже не делают, мода прошла лет десять назад, осталась только у старых гейш и аристократок. Но до провинции всё доходит с опозданием на десятилетие. Здесь ещё считают, что чёрные зубы — признак элегантности. Или просто привычка, от которой некуда деться.

Пример:

Она садится на подушку рядом с Рэном — не слишком близко, соблюдая дистанцию, но и не далеко. Ждёт приглашения пододвинуться. Руки складывает на коленях — пальцы сплетены, костяшки белеют. Нервничает.

Я поворачиваюсь к ней. Смотрю прямо в лицо, в глаза. Долго. Считаю про себя секунды — пять, шесть, семь. Она начинает ёрзать под взглядом.

— Ты меня узнаёшь? — спрашиваю тихо.

Она вздрагивает. Улыбка исчезает. Смотрит на меня внимательнее, всматривается. Брови сдвигаются.

Молчит долго. Секунд десять. Пятнадцать.

Потом глаза расширяются. Зрачки становятся огромными.

— Чика? — Голос тихий, неуверенный, дрожащий. — Чика, это ты?

Киваю медленно, не отрывая взгляда.

Чика. Имя настоящей Наны Рэй? Или то, что дали тут?

Юки смотрит на Рэна — быстрый испуганный взгляд.

— Это мой охранник, — говорю спокойно, почти небрежно. — Не бойся его.

Она не отрывает глаз от него ещё несколько секунд — оценивает, насколько опасен, верить ли моим словам. Потом медленно переводит взгляд обратно на меня.

— Значит, ты та самая, — произносит тихо, почти шёпотом, с благоговением и страхом. — Нана Рэй. Чика, которая стала Наной Рэй.

Изучает моё лицо, причёску, кимоно — дорогое кимоно, которое стоит больше, чем она заработает за год.

— Про тебя здесь говорят каждый божий день. Каждый вечер. Девочки новые приходят, спрашивают: "Правда, что отсюда одну забрали в столицу? Правда, что она теперь таю — высшая куртизанка?" Я им отвечаю: "Правда". И они надеются. Надеются, что их тоже заберут. — Она усмехается горько, обнажая чёрные зубы. — Дуры. Никого больше не забирали. Никого. Ты одна.

Качает головой медленно, будто всё ещё не может поверить.

— И зачем ты здесь? — спрашивает настороженно, почти враждебно. — Зачем вернулась в эту помойку? У тебя теперь всё есть — деньги, слава, красивые кимоно. Зачем?

— Хочу кое-что вспомнить, — отвечаю, наливая себе пятую рюмку сакэ. Рука дрожит чуть, саке плещется. — Прошло десять лет. Я многое забыла.

— Забыла что?

Поднимаю рюмку. Смотрю на мутную жидкость — в ней плавают мелкие частички осадка. Выпиваю залпом. Горло горит, живот сжимается. Ставлю рюмку на стол громко — она звякает о дерево.

— Своё настоящее имя.

Юки смотрит на меня странно. Очень странно. Лицо меняется. Что-то проскальзывает в глазах. Знание. Страх. Расчёт.

Молчит долго. Слишком долго.

Потом говорит медленно, взвешивая каждое слово:

— Могу солгать за дорого. А могу открыть правду, но ещё дороже.

Она делает паузу. Смотрит мне в глаза.

— Но тогда ты, Чика, возможно, сойдёшь с ума ещё сильнее. Станешь ещё безумнее, чем была. Согласна?

Я замираю.

Рюмка останавливается на полпути к губам. Сердце пропускает удар. Раз. Два.

Рэн рядом напрягается. Я вижу, как он подаётся вперёд чуть. Готовится вмешаться.

Смотрю на Юки. На её усталое лицо с чёрными зубами. На глаза, в которых прячется что-то тяжёлое.

— Согласна, — говорю твёрдо. — Любая цена.