Любимая таю императора

Красный фонарь

Красный фонарь

Утром О-Цуру приносит серо-голубое кимоно, цвета неба перед рассветом или воды в глубоком колодце. Простое, без вышивки, без золотых нитей и серебряных журавлей. Ткань хорошая, шёлк скользит между пальцами, но узор минимальный — едва заметные волны по подолу.

Кимоно гейши, не ойран. Кимоно женщины, которая развлекает беседой и музыкой, а не роскошью своего наряда.

Одеваемся быстро — всего три слоя вместо пятнадцати. Тело дышит свободно, грудная клетка расправляется полностью. Непривычное ощущение лёгкости, почти невесомости.

Оби узкий, шириной в ладонь, завязан простым узлом тайко сзади, без сложных конструкций. Двигаться можно нормально, не семеня крошечными шажками. Почти как обычная женщина. Почти как Мики из борделя.

Лицо. О-Цуру наносит минимум — лёгкий слой пудры, едва заметные румяна. Брови не подрисовывает совсем, оставляя мои натуральные, тонкие, чуть неровные. Губы красит бледно-розовым, почти незаметным. Смотрю в зеркало и вижу почти себя. Почти Мики. Если бы Мики умылась и причесалась.

Причёска простая. Волосы собраны в низкий пучок на затылке, две шпильки вместо двенадцати.

О-Цуру работает молча, тонкие губы плотно поджаты в прямую линию неодобрения. Она явно недовольна — для неё это почти оскорбление профессионального мастерства, выводить меня на люди в таком простецком виде. Но прямой приказ господина Огуро невозможно обсуждать вслух или подвергать сомнению.

— Господин Огуро просил надеть перстень, что он подарил, — говорит О-Цуру тихо, когда заканчивает с причёской.

Перстень. Беру его со столика. Золото тяжёлое, холодное. Дракон смотрит на меня пустыми металлическими глазами. Надеваю на средний палец правой руки. Металл сжимает кожу.

Мы с О-Цуру выходим из чайного дома. Рикша уже ждёт у ворот — молодой мужчина с жилистыми руками и выгоревшими на солнце волосами. Садимся. О-Цуру рядом, молчаливая, напряжённая.

— Куда везти, госпожа? — спрашивает рикша.

— В Асакуса, к чайному дому "Красный фонарь", — отвечает О-Цуру вместо меня.

"Красный фонарь". Я слышала о нём. Это не высококлассное заведение, не для придворных и министров. Это рёритэй — простой мужской чайный дом, где по вечерам собираются средней руки торговцы рисом и рыбой, мелкие районные чиновники, ронины — самураи, потерявшие своих господ и жалование.

Там курят дешёвый табак, пьют крепкое рисовое саке низкого качества, играют азартно в го и сёги на медяки, иногда приглашают недорогих гейш третьего разряда для развлечения и песен. Место простое, шумное, земное.

Зачем Огуро вызвал меня туда?

Едем через весь город. Рикша бежит ровно, не торопясь. Мимо проплывают узкие улицы, запутанные, полные жизни. Торговцы выставляют товар, домохозяйки набирают воду из колодцев, дети гоняют деревянный мяч, смеясь так громко, что слышно даже сквозь грохот колёс по булыжникам. Обычная жизнь. Чужая жизнь. Та, которой у меня никогда не было и не будет.

Асакуса встречает запахом жареных каштанов и дешёвого табака. Здесь людно, шумно, пахнет потом и едой. "Красный фонарь" стоит в конце узкого переулка — двухэтажное здание с выцветшей краской и фонарём у входа, который горит даже днём, отбрасывая багровый свет на дорогу.

Рикша останавливается.

Выхожу. Идем к входу. Деревянные ступени скрипят под ногами. Вместо традиционных раздвижных сёдзи из рисовой бумаги здесь висит грубая тяжёлая ярко-алая ткань, полупрозрачная, пропускающая размытый свет изнутри и движущиеся тени людей. О-Цуру осторожно отодвигает её в сторону. Переступаем порог.

Внутри пахнет табаком и рыбным бульоном. Низкие столики, потёртые подушки, стены, закопчённые дымом. В углу несколько мужчин играют в го, не поднимая головы. У окна кто-то храпит, уронив голову на стол.

Вижу господина Огуро. Он сидит в самом дальнем тёмном углу комнаты, у грязноватого окна. Рядом с ним, на соседней подушке — незнакомый мужчина.

О-Цуру делает шаг вперёд, но Огуро резко поднимает руку коротким властным жестом. Она останавливается как вкопанная.

— Уходи, — говорит он. Не громко. Но голос режет воздух.

О-Цуру пятится к выходу, не поворачиваясь спиной. Кланяется торопливо, неловко, сбиваясь с ритуала. Исчезает за алой тканью занавеса.

Я осталась одна.

Иду к Огуро. Мужчина рядом с ним сидит неподвижно, как статуя. Взрослый, сорока, может сорока пяти. Челюсти сжаты так, что желваки играют под кожей. Смотрит прямо перед собой, не на меня.

Кожа смуглая, обветренная как у человека, проводящего много времени на улице. Причёска самурайская — волосы собраны в узел на макушке.

Осанка тоже безошибочно самурайская — спина идеально прямая как бамбуковый ствол, широкие плечи расправлены, жилистые руки лежат на коленях именно так, будто в любое мгновение готовы молниеносно схватить рукоять меча.

Клиент? Но Огуро не торгует мной в таких местах.

Кланяюсь. Сажусь напротив. На столе — чайник, три чашки, бутылка саке. Тянусь к чайнику, чтобы разлить чай и начать беседу, как положено. Сделать вид, что понимаю, зачем здесь.

Огуро перехватывает моё запястье. Движение быстрое, жёсткое. Отодвигает чайник. Потом берёт моё лицо одной рукой — пальцы впиваются в щёки, заставляя повернуть голову.

Я смотрю на мужчину. Он смотрит на меня.

Глаза тёмные, почти чёрные как ночное небо без звёзд. В их глубине читается стальное упрямство. Та же несгибаемая твёрдость характера, что всегда у Рэна. Но это определённо не Рэн. Черты лица совершенно другие. Нос заметно шире, губы значительно тоньше, старый белый шрам рассекает левую бровь по диагонали. Возраст другой, более зрелый. И что-то ещё другое — что-то неуловимое на первый взгляд, но очень важное.

Мужчина смотрит. Молча. Изучает моё лицо, будто ищет что-то конкретное.

Я начинаю считать. Удары сердца — раз, два, три... Дыхание — вдох, выдох, вдох... Считаю, с какой силой пальцы Огуро сдавливают мои щёки — больно, но не невыносимо, пять из десяти по шкале боли...

Раз. Зрачки мужчины чуть сдвигаются. Справа налево. Изучают разрез моих глаз.

Два. Он моргает. Медленно. Долго.

Три. Сглатывает. Кадык дёргается.

Четыре. Поворачивается боком. Резко. Падает в поклоне — лбом упирается в татами, обе руки вытянуты далеко вперёд ладонями вниз.

Повисает тяжёлая, давящая тишина.

Огуро наконец отпускает моё лицо. Я физически чувствую, как горячая кровь болезненно возвращается в сдавленные щёки, неприятно покалывает раздражённую кожу.

— Иди отсюда, — строго говорит Огуро мне. — Немедленно. Без лишних вопросов.

— Но я не понимаю… — начинаю растерянно.

— Я сказал — уходи прочь, — жёстко обрывает он. Голос становится железным, не допускающим возражений.

Тишина.

Неуверенно поднимаюсь на ноги. Незнакомый мужчина всё ещё распростёрт в унизительном поклоне. Не поднимает головы с пола.

— Искренне простите меня, госпожа, — глухо говорит он в татами. Голос низкий, хриплый, сдавленный непонятными эмоциями. — Пожалуйста… простите… если сможете…

За что просит прощения? За какой проступок? Кто этот странный человек? Зачем господин Огуро специально привёл меня сюда, в это убогое место?

Но бесчисленные вопросы намертво застревают в пересохшем горле. Покорно отступаю назад. Медленно оборачиваюсь спиной. Иду к выходу, не понимая ничего. Отодвигаю тяжёлую алую ткань. Выхожу на залитую солнцем улицу, щурясь от яркого света.

О-Цуру мгновенно вскакивает со своего места в рикше:

— Госпожа Нана! Всё в порядке? Что там произошло? Почему так быстро?

Не нахожу слов для ответа. Механически сажусь в рикшу на своё место. Бессмысленно смотрю на собственные руки, лежащие на коленях. Массивный золотой перстень ярко блестит на среднем пальце в лучах солнца. Дракон обвивается своим хвостом вокруг иероглифа, означающего «удача».

Полностью ошеломлена происшедшим. Абсурдная, странная встреча. Очень, очень странная.

Взрослый незнакомый мужчина с безошибочной самурайской выправкой и шрамом, который внимательно посмотрел мне прямо в глаза и после этого упал в унизительный земной поклон. Просил искреннего прощения. За что конкретно?

Огуро заставил его смотреть на меня. Зачем? Что он искал в моём лице?

И почему, когда наши взгляды встретились, его зрачки дрогнули так, будто увидел призрака?

— Домой, — говорю О-Цуру тихо.

Рикша трогается. Везёт обратно через город. А я считаю.

Раз — удары сердца.

Два — вопросы без ответов.

Три — как множится липкое тревожное ощущение.

И перстень на пальце тяжелеет с каждой минутой, как камень, привязанный к утопленнику.