Любимая таю императора

Исполнение желаний

Исполнение желаний

Дорога обратно всегда кажется короче. Кто-то замечал? Туда — бесконечность, каждый поворот в новинку, каждый холм — открытие. Обратно — будто земля сама сворачивается под колесами, торопится вернуть тебя на место.

Или это потому, что багаж остался там? Подарки, кимоно, веера — всё поедет отдельно, медленным обозом. А мы — налегке. Пустые, как бамбук после того, как из него вылили сок.

Считаю указательные столбы вдоль дороги. Сорок три. Сорок четыре. Сбиваюсь на пятьдесят втором — О-цуру толкает локтем, показывает на что-то за окном. Цаплю в рисовом поле. Белую, неподвижную, как фарфоровая статуэтка. Красиво. Но я уже видела красивое. Устала от красивого.

О-цуру довольна. Светится изнутри, как бумажный фонарь. В феврале снова в Токио. Императорский дворец. Она уже прикидывает, какое кимоно возьмёт для меня. Бормочет себе под нос — лиловое с серебром? Или то, зеленое, что подарила госпожа из Осаки?

Госпожа Мори молчит. Смотрит в окно. Пальцы машинально трогают шрам на щеке. Старая история с ревнивым покровителем. Очень старая. Но я знаю — она до сих пор не привыкла. Каждое утро смотрит в зеркало и удивляется, будто шрам появился вчера.

Едем к господину Такэда Ясумаса. Снова. К тому, кто нашел Нану. Кто искал именно её — не любую таю, не просто красивую девочку. Её. Зачем? До сих пор не понимаю. Может, сегодня пойму. Может, никогда.

Тяжелые, деревянные, с железными заклепками ворота открываются. Считаю заклепки на левой створке. Двенадцать. На правой — тринадцать. Несимметрично. Раздражает.

Повозка останавливается. Скрип колес, фырканье лошади, шорох гравия.

Голос снаружи. Знакомый. Низкий, с хрипотцой. Господин Исидзу Огуро. Запомнила его, хотя говорили нечасто. Три раза? Четыре? Но голос врезался в память острой занозой.

Здоровается с Реном — слышу через стенку повозки. Рэн отвечает что-то односложное. Он всегда односложный с теми, кто выше рангом.

Госпожа Мори выпрямляется. Поправляет волосы — левую прядь за ухо, правую чуть вперед, чтобы прикрыть шрам. Трогает его снова. Привычка. Нервная, выдающая.

О-цуру поворачивается ко мне. Руки — в мои волосы. Поправляет шпильку, которая съехала за дорогу. Приглаживает выбившуюся прядь. Щиплет щеки, чтобы порозовели.

— Должна выглядеть свежей, — шепчет. — Даже если не спала. Даже если ехала всю ночь. Нана Рэй не устает.

Нана Рэй не устает. Нана Рэй не потеет. Нана Рэй не чувствует, как затекли ноги от многочасового сидения. Нана Рэй — не человек. Картинка. Гравюра. Миф.

А я — устала. Потею. Чувствую каждую мышцу, каждую косточку. Но киваю.

Наконец выходим.

Яркий, полуденный свет бьет в глаза. Жмурюсь. Нельзя жмуриться. Нана Рэй смотрит на солнце и не моргает.

Господин Огуро стоит у ворот. И я... я почти не узнаю его.

Кимоно цветное. Бордовое — нет, не бордовое. Глубокий винный цвет, как загустевшая кровь. На ткани — тигры. Золотые, с черными полосами, оскаленные. Три тигра — на груди, на спине, на подоле. Непривычно. Он всегда в темном. Черный, серый, темно-синий.

И лицо другое. Довольное. Отдохнувшее. Морщина между бровей — та, что всегда делала его похожим на злого демона — разгладилась. Он... улыбается? Нет. Не улыбается. Но уголки губ не опущены, как обычно. Это уже много.

Рэн стоит чуть позади. Соломенная шляпа в руках — круглая, с широкими полями. Крутит её за край. Привычка — когда нервничает или когда скучно. Сейчас, кажется, второе.

Загорел. Сильно. Шея, руки, лицо — темнее на два тона. Шляпа не спасла. Или он снимал её, когда думал, что никто не видит. Глупый. Красивый.

Потому что загар ему... красиво. Даже это слово звучит неправильно, недостаточно. Кожа стала цвета меда на просвет. Или чая, крепко заваренного. Веснушки проступили на носу — раньше не было. Три. Пять. Семь — считаю машинально, пока он не отворачивается.

Должно быть, господин Огуро знает о приглашении принца. Рэн послал письмо в пути, когда мы останавливались в гостинице.

Потому и тигры на кимоно. Потому и разгладившаяся морщина. Приглашение ко двору — это не просто честь. Это деньги. Связи. Власть.

Господин Огуро кивает госпоже Мори. Коротко, небрежно. Кивок подчиненной, не равной. Она склоняет голову в ответ — ниже, чем нужно. Шрам блестит на солнце.

О-цуру кланяется, но он не замечает. Вообще. Будто её нет. Будто она часть повозки — как колесо, как оглобля. Удобное приспособление для перевозки таю. Не человек.

Я вижу, как О-цуру сжимает губы. Как пальцы впиваются в рукав собственного кимоно. Но лицо остается спокойным. Она тоже умеет носить маску. Мы все здесь умеем.

Идет ко мне. Сразу. Мимо Мори, мимо О-цуру, мимо Рена с его соломенной шляпой и медовой кожей.

Останавливается в двух шагах. Смотрит. Считаю удары сердца. Раз. Два. Три. Семь. Одиннадцать. Он всё еще смотрит.

— Нана-сама, — он склоняет голову. Не низко, ровно настолько, чтобы показать уважение, но не подчинение. — Сокровище вернулось в шкатулку.

Сокровище. Это слово он произносит медленно, со вкусом, растягивая.

— Господин Огуро, — отвечаю. Голос ровный, безмятежный. Голос Наны. — Надеюсь, дорога была к вам благосклонна.

— Благосклоннее, чем к вам, судя по всему. — Он окидывает меня взглядом. Быстрым, цепким. Замечает всё — и тень под глазами, которую не скрыла пудра, и чуть съехавшую шпильку, которую О-цуру не успела поправить. — Прогуляемся по саду? Господин Такэда приказал высадить новые пионы. Специально для вас.

Пионы. Специально для меня. Для Наны. Которая любит пионы. Или любила? Я до сих пор не знаю, что она любила на самом деле. Играю роль по обрывкам чужих воспоминаний.

— Благодарю, но я устала после дороги. Может быть, позже...

— Устала?

Голос за спиной. Другой. Мягче, теплее. С насмешкой, которая не обижает, а обнимает.

Оборачиваюсь. Господин Такэда Ясумаса стоит на веранде. Серое кимоно, простое, без узоров. Веер в руке — закрытый, постукивает по ладони. Раз. Два. Три. Считаю удары машинально.

— Нана-сама произнесла слово «устала»? — Он спускается по ступеням. Легко, пружинисто. Не скажешь, что ему за пятьдесят. — Запишите этот день в хроники. Такого не случалось со времен императора Мэйдзи.

Шутит. Конечно, шутит. Но в шутке — правда. Нана Рэй не уставала. Нана Рэй танцевала до рассвета и выглядела свежей, как горный ручей. Нана Рэй...

Нана Рэй мертва. На дне колодца. Под камнями и прелыми листьями.

— Простите, господин Такэда. — Склоняю голову. Шпильки звенят. — Дорога была долгой. Солнце немилосердно.

— Тогда вам нужно освежиться. — Он останавливается рядом. — Офуро готово. Или предпочитаете горячие источники?

Источники — это на улице. Пар, камни, чужие взгляды сквозь туман. Служанки, которые могут заметить то, чего не должны.

— Офуро, — говорю. — Если позволите.

— Офуро так офуро. — Он кивает кому-то за моей спиной. — А вечером — представление. Мой собственный театр. Труппа из Осаки, лучшие актеры. И потом... — Пауза. Веер снова стучит по ладони. Четыре. Пять. — Игра на желания. Вы ведь любите играть, Нана-сама?

Люблю ли я играть? Я не знаю. Любила ли Нана? Наверное. Иначе зачем всё это — маски, кимоно, жизнь напоказ?

— Обожаю, господин Такэда.

Он улыбается. Довольно, как кот, которому почесали за ухом.

— Тогда отдыхайте. Набирайтесь сил. Вечер будет долгим.

Разворачивается. Уходит. Серое кимоно мелькает в дверях и исчезает.

Иду к купальне, ведёт молодая служанка. Коридоры знакомые. Стены из светлого дерева, сёдзи с рисунком журавлей. Пахнет татами и чем-то сладким. Варят сливы на кухне?

Шаги за спиной. Легкие, почти бесшумные. Но я слышу.

— Даже здесь будешь следить? — Не оборачиваюсь. Знаю, кто это.

— А вы как думали? — Голос Рена. Насмешливый. Самую малость.

— Думала, что в купальне мне позволят побыть одной.

— Побудете. Я снаружи постою.

— Снаружи. — Останавливаюсь. Поворачиваюсь. Он стоит в трех шагах. Соломенная шляпа всё еще в руках. Веснушки на носу — пять, шесть, семь. — И что ты там будешь делать?

— Считать время. — Пожимает плечами. Ткань кимоно натягивается на широких плечах. — Чтобы вы не уснули и не утонули.

— Я не усну.

— Все так говорят. А потом — буль-буль.

— Буль-буль? — Приподнимаю нарисованную бровь. — Это официальный термин?

— Самый официальный, — отвечает невозмутимо.

Фыркаю. Непроизвольно. Нана Рэй не фыркает. Нана Рэй смеется мелодично, как колокольчики. Но сейчас никто не видит. Только он.

— Глупая смерть, — отвечаю.

— Популярная. — поправляет он. Как и падения с лестниц. И отравления плохим саке. — Он почти улыбается. Уголок рта дергается вверх. Одна восьмая улыбки. — Вам рассказать подробнее? Могу пересказать, пока вы купаетесь. Через дверь.

— Избавь меня.

— Как пожелаете, Нана-сама.

«Нана-сама». Он произносит это иначе, чем Огуро. Без придыхания. Без жадности. Просто имя. Просто роль.

Знает ли он, что я не Нана? Иногда кажется — да. Иногда — нет. С ним никогда не понять.

— Один вопрос, — говорю, уже отворачиваясь.

— Слушаю.

— Шляпа не помогла?

Пауза. Короткая, в три удара сердца.

— Шляпа?

— От солнца. — Указываю на его лицо. На загар цвета гречишного меда. — Судя по веснушкам — не очень.

Он трогает нос. Машинально. Потом опускает руку — резко, будто поймал себя на чем-то постыдном.

— Ветром сдуло.

— Ветром?

Молчит. Смотрит. Глаза темные, непроницаемые. А потом смеется. Тихо, коротко. Почти беззвучно.

— Идите купаться, Нана-сама. Пока вода не остыла.

Иду. Сёдзи закрывается за спиной. Слышу, как он привалился к стене снаружи. Шорох ткани. Скрип дерева.

Считаю шпильки, пока вынимаю из волос. Одна. Две. Семь. Одиннадцать.

Веснушек у него было семь. Это я запомнила точно.

Вечер начинается с кукольного театра.

Нас провожают в западное крыло дома — то, что обычно закрыто для гостей. Коридор длинный, пахнет свежим воском и старым деревом.

Зал для представлений небольшой, на тридцать человек, не больше. Татами устланы коврами — не японскими, а китайскими, с драконами и облаками. Подушки для сидения расставлены полукругом перед небольшой сценой.

Сцена приподнята на полметра над полом, огорожена резными панелями из тёмного дерева. Пахнет маслом для ламп, их много, выставлены по периметру, создают мягкий золотистый свет.

Людей больше, чем я ожидала. Не только хозяева и гости. Слуги тоже здесь стоят вдоль стен, притихшие, с горящими глазами. Повариха в белом переднике. Садовник, всё ещё в рабочей одежде, пахнущей землёй. Молодая служанка, которая утром провожала в комнату с офуро. Даже конюх, я узнаю его по мозолям на руках, когда он складывает их на коленях.

Господин Такэда разрешил всем смотреть. Редкость. Обычно театр — для избранных. Для тех, кто понимает. Для тех, кто может оценить. Но сегодня — для всех.

Меня усаживают рядом с Огуро. Слева от него почётное место. Справа сидит сам Такэда, в том же сером кимоно, что днём. Веер в руке. Закрытый, как всегда.

Огуро смотрит на меня. Не на сцену — на меня. Проверяет. Нравится ли? Интересно ли? Я держу лицо безмятежным. Нана Рэй всегда восхищена театром. Нана Рэй обожает Бунраку.

А я — я видела Бунраку один раз. В Киото, когда ещё работала в борделе. Хозяйка взяла нас, старших девушек, на уличное представление — для культурного развития, и потому что бесплатно. Я заснула на третьей сцене. Проснулась от толчка соседки только к финалу.

Но сейчас спать нельзя. Сейчас я — Нана. Я смотрю, восхищаюсь, понимаю.

Свет лампадок приглушается. Остаётся только ярко освещённая сцена.

Появляются кукловоды. Трое. Одеты в чёрное с головы до ног — чёрные кимоно, чёрные капюшоны, закрывающие лица. Они должны быть невидимы. Мы должны видеть только кукол, не их.

Куклы входят на сцену. Первая — женщина. Высокая, в красном кимоно с золотым узором. Лицо белое, как фарфор. Глаза нарисованы — узкие, с длинными ресницами. Губы алые. Волосы чёрные, собраны в высокую причёску с шпильками.

Она похожа на настоящую женщину. Слишком похожа. Движения плавные, кукловоды управляют ею так искусно, что забываешь: это дерево и ткань.

Вторая кукла — мужчина. Самурай. В тёмно-синем кимоно, с мечом на поясе. Лицо суровое, брови нахмурены. Он движется резко — мужские движения, угловатые, властные.

Начинается история. Её поет рассказчик, сидящий сбоку от сцены. Голос у него низкий, гортанный, он говорит нараспев, под аккомпанемент сямисэна. Музыкант сидит рядом, щипает струны.

История о любви. Конечно, о любви. Всегда о любви в этих представлениях.

Женщина любит самурая. Самурай любит долг. Не может быть вместе — он связан клятвой, она связана долгом перед семьёй. Они встречаются тайно. Под луной. В саду. Возле пруда.

Сцена с прудом: кукловоды выносят декорацию. Картонная луна на палке. Синяя ткань, изображающая воду, колышется, когда её двигают снизу. Звук воды — кто-то за сценой переливает воду из кувшина в кувшин.

Женщина-кукла плачет. Слёзы нарисованы на лице, но кукловоды так двигают её голову, плечи — кажется, она действительно рыдает. Самурай стоит рядом. Не касается. Не обнимает. Только смотрит.

Я считаю. Сколько раз она склоняет голову — семь. Сколько раз он сжимает рукоять меча — одиннадцать.

Огуро всё ещё смотрит на меня. Я чувствую его взгляд. Не поворачиваю головы. Смотрю на сцену. Лицо безмятежное. Нана наслаждается.

История движется к финалу. Женщина решает умереть, чтобы освободить самурая от мук выбора. Она пьёт яд. Падает. Кукловоды опускают её на сцену так плавно, будто она правда умирает, а не просто деревяшка ложится.

Самурай стоит над ней. Вынимает меч. Совершает сеппуку. Кукловоды показывают это — не кровь, конечно, но движение понятно. Он падает рядом с ней.

Луна гаснет, кто-то убирает декорацию. Звук воды смолкает. Тишина.

Все вокруг затаили дыхание. Молчание длится пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Потом — аплодисменты. Кукловоды кланяются. Куклы лежат на сцене — мёртвые любовники.

Я тоже хлопаю. Нана хлопает изящно, ладони едва касаются друг друга. Я считаю хлопки — десять раз.

Огуро наклоняется ко мне:

— Понравилось?

— Прекрасно, — отвечаю. — Очень трогательно.

Он кивает. Довольный. Значит, я сыграла правильно.

Потом его рука движется. Он берёт мою ладонь. Просто так. Не спрашивая. Его пальцы сухие, тёплые. Поглаживает круговыми движениями. Раз. Два. Три.

Я застываю. Нельзя вырывать руку. Нана не вырывает. Нана позволяет.

Он что-то вкладывает в мою ладонь. Маленькое. Сухое. Я не смотрю вниз, смотрю на сцену, где кукловоды убирают декорации.

Только когда он отпускает руку, опускаю взгляд. В ладони лежит одинокий сухой цветок сливы умэ. Маленький, пятилепестковый. Когда-то белый, теперь пожелтевший от времени. Высушенный. Хрупкий.

Я смотрю на него. Не понимаю.

Это что-то значит. Для него. Для настоящей Наны, наверное, тоже значило. Какой-то знак. Символ. Память.

Но я не знаю что.

Сжимаю пальцы вокруг цветка. Он тихо, едва слышно хрустит.

— Помнишь? — шепчет Огуро.

Не поворачиваюсь к нему. Киваю. Один раз. Неопределённо.

Конечно, помню. Нана помнит. Как же не помнить?

А я — я понятия не имею. Просто держу цветок. И улыбаюсь. Нана всегда улыбается.

После театра — игра.

Нас переводят в другую комнату — меньше, уютнее. Низкий стол посередине, подушки вокруг. На столе кувшины с сакэ, маленькие чашки, игральные кости.

Игра называется «Исполнение желаний». Правила простые: бросаешь кости, у кого меньше всего — проигрывает. Проигравший выпивает чашку горячего сакэ и исполняет желание победителя.

Играют почти все. Не только господа. Слуги тоже. Господин Такэда разрешил — сегодня особый вечер, границы стёрты.

Экономка Такэды — госпожа Фудзивара Юки — садится за стол первой. Пожилая женщина, лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в строгий пучок. Лицо как у ястреба — острое, внимательное. Она управляет всем хозяйством, знает каждую монету, каждый мешок риса.

Рядом телохранитель господина Такэды, самурай Хаяси Кэндзи. Молодой, лет тридцати. Меч всегда с собой, даже сейчас — лежит рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Садится О-Цуру, она счастлива, щёки розовые от волнения. Господин Огуро кивнул ей, разрешил присоединиться. Честь невероятная.

Госпожа Мори отказывается — качает головой, остаётся сидеть у стены. Она не играет. Никогда. Я не видела, чтобы она играла хоть во что-то.

Рэн стоит у двери. Как всегда. Страж. Но господин Такэда машет ему:

— Садись, Рэн-сан. Сегодня все равны.

Рэн колеблется. Смотрит на Огуро. Тот кивает. Рэн медленно садится. На краю, подальше от остальных. Неловко. Непривычно.

Ещё несколько слуг присоединяются — повариха, две служанки, садовник. Всего за столом двенадцать человек.

Господин Такэда берёт кости — три маленькие кубика из слоновой кости. Бросает на стол. Они катятся, звенят.

— Начинаем! — объявляет он.

Первый раунд.

Все по очереди бросают кости. Считают точки. У господина Такэды — пятнадцать. У Огуро — тринадцать. У госпожи Фудзивары — девять. У телохранителя Хаяси — одиннадцать.

У О-Цуру — четыре. Она проиграла.

— Пей! — смеются остальные.

О-Цуру берёт чашку. Сакэ горячее — пар поднимается. Она выпивает залпом. Лицо краснеет мгновенно. Закашливается.

— Желание! — говорит господин Такэда. — Моё желание — спой нам песню. Любую.

О-Цуру смущается. Качает головой. Но все хлопают, требуют. Она встаёт. Поправляет кимоно. Начинает петь — тихо, дрожащим голосом.

Поёт старую песню о рыбаке и морской деве. Голос слабый, но мелодия красивая. Все слушают. Когда заканчивает — аплодируют. Она кланяется, садится. Счастливая.

Второй раунд.

Проигрывает телохранитель Хаяси — у него всего три точки.

Пьёт сакэ без выражения, как воду. Не морщится.

— Желание! — госпожа Фудзивара улыбается. — Расскажи, как получил шрам на руке.

Он трогает кисть. Усмехается:

— Драка в таверне. Пять лет назад. Пьяный ронин с ножом. Я был быстрее — он мёртв, я со шрамом.

— Романтично, — смеётся кто-то.

— Очень, — соглашается Хаяси сухо.

Третий раунд.

Проигрывает молодой повар. Выпивает сакэ — давится, слёзы на глазах. Крепкое.

— Желание — станцуй! — кричит садовник.

Повар встаёт. Пытается танцевать — нелепо, смешно. Машет руками, приседает. Все смеются. Он тоже смеётся, падает обратно на подушку.

Четвёртый раунд.

Проигрываю я.

Тишина на секунду. Все смотрят. Нана Рэй проиграла.

Беру чашку. Сакэ горячее, обжигает губы. Пью быстро. Алкоголь растекается внутри — жар, резкость.

— Желание, — говорит Огуро. Смотрит на меня. В глазах — огонёк. — Расскажи нам... о самом счастливом дне твоей жизни.

Самый счастливый день.

Я не знаю, какой был самый счастливый день у Наны. Не знаю.

Молчу три секунды. Пять. Думаю.

Потом говорю:

— День, когда я впервые увидела цветущую сакуру. Мне было четыре. Весна. Я шла с матерью по храмовому саду. Деревья были все розовые. Лепестки падали как снег, только тёплый. Я смеялась. Ловила лепестки. Мать тоже смеялась. Мы были счастливы.

Ложь? Или правда? Может, это был мой день. Мики. Может, Наны. Не помню. Всё смешалось.

Все кивают. Довольны ответом. Красиво. Трогательно. Огуро смотрит — долго. Потом кивает. Тоже доволен.

Игра продолжается.

Седьмой раунд.

Кости катятся по столу — звенят, отскакивают друг от друга. Все наклоняются, считают точки.

Господин Такэда смотрит на свои кости. Лицо каменеет. Три точки. Всего три.

Я смотрю на свои. Пятнадцать.

Тишина за столом на три удара сердца. Все понимают: хозяин проиграл. Гостья выиграла.

Господин Такэда медленно тянется к чашке с сакэ. Наливает себе до краёв. Выпивает залпом. Ставит чашку на стол с негромким стуком.

— Ваше желание, Нана-сама, — произносит он ровно. Слишком ровно.

Я смотрю на него. Сакэ в крови. Голова лёгкая. Язык развязан. Вопрос, который сидел внутри неделями — вырывается сам:

— Зачем вы искали меня? — говорю тихо. — Именно меня. Не ойран. Не другую девочку. Не просто ученицу гейши. Меня. Зачем вы меня забрали?

Стол замирает. Все, кто секунду назад смеялись, болтали — молчат. Служанки, повар, садовник — все смотрят вниз, в татами, будто их здесь нет.

О-Цуру бледнеет. Губы шевелятся беззвучно — молится, наверное.

Госпожа Мори прикрывает глаза. Одной рукой сжимает край своего кимоно.

Огуро смотрит на Такэду. Лицо нечитаемое. Ждёт.

Рэн сидит еподвижно. Только глаза стали внимательнее, настороженнее. Рука легла на рукоять меча, почти незаметно.

Господин Такэда смотрит на меня долго. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Потом улыбается. Тонко. Печально.

— Потому что ты хорошая актриса, Нана-сама, — произносит он спокойно, негромко. — Лучшая, что я видел за тридцать лет.

Это всё. Больше он ничего не говорит. Берёт веер — тот самый, что всегда с собой. Раскрывает. Обмахивается. Будто разговор окончен.

Но это ничего не объясняет. Совсем ничего. Хорошая актриса? Что это значит? Почему именно она? Почему Нану искали? Хочу спросить ещё. Хочу требовать ответа.

Но Огуро кашляет. Предупреждающе. Не сейчас. Не здесь. Не при всех.

Я замолкаю. Опускаю взгляд. Нана знает, когда остановиться.

— Следующий раунд, — объявляет господин Такэда весело, будто ничего не произошло. — Кто бросает кости?

Девятый раунд.

Проигрывает Рэн. Смотрит на свои кости без выражения. Наливает себе сакэ. Выпивает. Не морщится, но на скулах проступают красные пятна. Алкоголь действует.

— Желание! — повариха, полная женщина лет сорока, хихикает. Щёки румяные, глаза блестят от выпитого. — Поцелуй любую женщину в этой комнате! Любую! Выбирай!

Рэн замирает. Чашка в руке. Смотрит на повариху — долго, тяжело.

— Нет, — говорит коротко.

— Как — нет? — она смеётся. — Это игра! Правила! Проиграл — исполняй!

— Я отказываюсь от этого желания.

— Нечестно! — вмешивается садовник, тоже пьяный. — Все исполняли! Ты тоже обязан!

— Правила есть правила, — кивает господин Огуро. Усмехается. — Или ты выше правил, Рэн-сан?

Рэн молчит. Челюсть сжата. Рука на рукояти меча — снова, инстинктивно.

— Давай, давай! — хлопают в ладоши. — Выбирай! Хоть повариху, хоть служанку, хоть...

Взгляды скользят на меня. Не говорят вслух, но все думают.

Рэн встаёт. Медленно идёт по комнате. Мимо госпожи Фудзивары — она смотрит в сторону. Мимо служанок — они хихикают, прячут лица в ладони. Мимо О-Цуру — она застыла, глаза огромные.

Останавливается передо мной.

Все за столом затихают. Дышать боятся.

Он смотрит на меня сверху вниз. Лицо каменное. Только глаза живые — в них что-то мелькает.

Наклоняется. Медленно. Я вижу каждую деталь — веснушки на носу, шрам на подбородке, который раньше не замечала. От него пахнет сакэ — резко, горячо. Губы касаются моих. Коротко. Сухо. Целомудренно почти как брат сестру.

Но всё равно мир качается. На секунду. Одну.

Он отстраняется. Выпрямляется. Разворачивается. Идёт к двери — быстро, почти бежит.

— Куда? — окликает Огуро резко.

— Подышать, — бросает Рэн через плечо. — Душно здесь.

Сёдзи открываются. Закрываются за ним. Шаги удаляются по коридору.

За столом — гробовая тишина. Три секунды. Пять. Потом повариха фыркает:

— Ну и поцелуй! Как монах в храме! Меня муж страстнее целует!

Смех. Облегчённый, громкий. Все подхватывают. Напряжение спадает.

Только я не смеюсь. Сижу. Смотрю на закрытые сёдзи.

На губах — привкус сакэ. Чужого. Его.

Одиннадцатый раунд.

Все уже пьяные. Слова путаются. Кости катятся криво. Смех громкий, почти истеричный.

Я бросаю кости. Плохо. Четыре точки. Огуро бросает. Четырнадцать.

Он выиграл. Я проиграла.

Наливает мне сакэ сам — полную чашку. Подаёт. Пальцы касаются моих на секунду дольше, чем нужно.

Пью. Горло горит. Голова кружится. Сколько уже выпила? Пять чашек.

— Желание, — говорит Огуро. Голос низкий. Только для меня — остальные не слышат, шумят, смеются. — Приди ко мне сегодня ночью.

Я смотрю на него. На это лицо — довольное, хищное. На глаза — тёмные, голодные.

— Это... это не игровое желание, — говорю тихо. — Это...

— Это моё желание, — перебивает он. — Ты проиграла. Я выиграл. Правила. — Пауза. — Или ты отказываешься? Как Рэн?

Ловушка. Он знает — если я откажусь, все увидят. Все поймут. Нана Рэй отказывает покровителю. Нана Рэй нарушает правила игры.

Нана Рэй — ненастоящая.

Я опускаю взгляд. В чашку. В пустую чашку, где ещё остались капли сакэ на дне.

— Приду, — шепчу.

— Что? — он наклоняется ближе. — Не расслышал.

— Приду, — громче. — Я приду.

Он гладит мою щеку одним пальцем, медленно.

— Жду. После полуночи. Восточное крыло. Третья комната слева. Знаешь, где?

Киваю. Не знаю. Но найду.

— Не заставляй ждать, — он убирает руку. Встаёт. Обращается ко всем: — Игра окончена! Всем спать! Завтра рано вставать!

Все слушаются. Даже хозяин дома. Послушно расходятся — качаются, держатся за стены. Служанки поддерживают друг друга. Повар икает. Садовник напевает что-то непристойное.

Я встаю. Ноги ватные. Голова кружится. О-Цуру подхватывает меня под локоть:

— Госпожа... вы...

— Помоги дойти до комнаты, — говорю. — Просто помоги.

Она кивает. Молчит. Умная девочка. Не задаёт вопросов. Идём по коридору. Медленно. Мир качается или это я качаюсь?

В комнате О-Цуру укладывает меня на футон. Снимает кимоно — верхний слой, потом второй. Оставляет в нагадзюбане.

— Спите, — шепчет. — Я разбужу... когда нужно.

— Когда нужно, — повторяю. Глаза закрываются сами.

Она гасит лампу. Уходит. Сёдзи закрываются.

Тишина.

Я лежу. Смотрю в темноту. Считаю удары сердца. После полуночи. Восточное крыло. Третья комната слева.

Огуро ждёт.

Не хочу идти. Но я проиграла. Это правила игры.

А Нана всегда играет до конца. Всегда.