Мёртвая душа

Глава 16

На параде от нас ничего особенного не требовалось — стоять на колеснице спинами друг к другу и осыпать народ опавшими листьями гинкго. Вроде просто, только репетировали мы ровно столько, сколько по времени будет проходить процессия — а это почти четыре часа! Более того, колесница не простая — в виде распахнувшего крылья журавля, тонкими ногами отталкивающегося от земли. А земля — это плато на шестнадцати колёсах, которое тащит целая упряжь из людей в бело-серых одеяниях, под цвет тех же журавлей — самых многочисленных перелётных птиц Донга.

Конструкция более шаткая, чем ментальное спокойствие Гао, да и страшно представить — четыре часа ехать, огибая весь Верхний и Средний город.

Само восхваление Двуликого начнётся в полдень — актёры станцуют, монахи сожгут ритуальную бумагу с пожеланиями народа. Потом выедем мы, в конце пути сойдём с колесницы у главного храма Вейла для поклона Двуликому.

Ему полагается шесть коленопреклонений, к каждому — по три челобитья. В два раза больше, чем Императору и другим божествам — ведь у Двуликого два лика, и каждое из них требует должного почитания.

Возвращались в академию выжатые покруче, чем после силовых тренировок. О перекусе хотя бы в том же Чжидиане и речи не шло — добраться бы до родных стен раньше отбоя.

На ужин мы, конечно, не успели, но, принимая во внимание наше участие в получении удачи для всего народа Донга, добросердечные повара нас накормили. Хотя, полагаю, не добросердечность тому причина, а наши зверские лица — после четырёхчасового кругового катания по площади у здания Парламента — а нас знатно укачало! — и тысячекратных повторов церемониального поклона мы вполне могли убивать взглядами.

И если после ужина парни легли спать, мне предстояло провести незабываемый час в обществе душевой, краски и зеркала.

Часом всё не ограничилось.

Лей уснул, как только его голова коснулась подушки, я же привычно забаррикадировалась в ванной. Краску разводила по инструкции, заляпав раковину, пол и зеркало. Потом аккуратно наносила — пальцами, потому что на покупку кисточки моей гениальности не хватило.

Пока ждала положенные для впитывания краски полчаса, решила прибрать, но — о ужас! — с белой раковины ляпсусы никак не сходили. Причём после моих попыток они уже не были чёрными — скорее коричневыми, словно кого-то об эту раковину хорошенько так приложили, и кровь успела засохнуть и потемнеть.

Стекло с полом отмылись легко — слава богам — и я начала смывать краску с рук. Не тут-то было! Теперь мои ладони и пальцы пестрели коричневыми разводами, напоминая о брачных традициях Юга — там девушки перед свадьбой окрашивали кисти рук хной.

Но у меня не свадьба. И если с рук краска не смывается, то…

Я посмотрела на своё отражение. Медленно выдохнула, стараясь не паниковать. Чёрная масса на лице уже подсыхала и выглядела так, словно я упала в грязевую лужу.

Медленно провела пальцем по щеке. Краска соскреблась, но под ней…

Ещё раз вдох. Ещё раз выдох. Включив посильнее воду, уже не аккуратничала — принялась быстро смывать краску, почти не надеясь на успех.

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — краски на лице не осталось, но я боялась поднять голову и посмотреть в отражение. Вероятность того, что увиденное мне не понравится, стремится к ста процентам.

Интересно, как мне это остальным объяснять? Перепутала крем для бриться с краской и как-то даже не заметила? Трижды «ха»!

Так, не истерить! Может, всё смылось!

Не смылось.

В зеркале отражался чумазый мальчишка. Краска в некоторых местах чернела, в некоторых — просвечивала коричневым, и представляла собой этакий намордник с неровным контуром вокруг рта.

— Волоски зато точно прокрасились. И за девочку никто не примет…

Я нервно хохотнула. Надо было насторожиться ещё в тот момент, когда в мою голову вообще хоть какое-то решение проблемы пришло. Совсем жизнь ничему не учит: логично же — если мне кажется, что есть решение проблемы, значит, это решение приведёт к ещё большей проблеме.

В дверь постучались, и я так испугалась, что дёрнулась и ударилась о раковину.

— Эй, ты там утопиться решил? Чего воды столько льёшь? Я из-за твоих плесканий проснулся, — услышала хриплый голос Лея. Вода продолжала литься, омывая пятна на раковине, но не делая их светлее. Медленно закрутила кран.

— Умываюсь!

— Такими темпами ты себя в раковину сольёшь, ложись спать уже, а, — Лей подёргал за ручку. — Ещё и закрылся! Мне из-за этого журчания в туалет захотелось, открывай давай.

— Сейчас.

Я прижала подбородок к шее и, быстро открыв Лею дверь, прошмыгнула мимо него в комнату.

— А ну стой! — он вдруг схватил меня за руку и развернул к себе. Свет шёл только из ванной, а потому, кажется, он не сразу рассмотрел моё лицо. Сощурился, не поверив глазам, приблизился.

Смотрит. Внимательно.

Проморгался. Отпустил мою руку и отступил на шаг, чтобы в следующую секунду разразиться таким хохотом, что мне стало страшно — сейчас перебудит всех вокруг.

— Ты!.. Ты!.. — он буквально задыхался! Слегка согнулся, держась за живот, и хохотал, не прекращая, постепенно переходя на сип. — Вейла!.. Сиди… ха-ха!.. тут! Я щас!

И он влетел в ванную комнату, захлопнув за собой дверь. Я осталась в полумраке и смущении. И как мне оправдываться? Чёрт, он же меня засмеёт! Мне же удавиться придётся, чтобы не выслушивать его шуточки!..

Послышался звук слива, а после журчание воды. В комнату Лей вернулся с таким видом, словно и не умирал только что от смеха. Она снова осмотрел меня, поджал губы то ли в недовольстве, то ли сдерживая улыбку, и покачал головой.

— Я из-за тебя чуть в штаны не наделал, — изрёк он. — Ты мне жизнь на добрых пять лет продлил.

Его подбородок затрясся, но он быстро взял себя в руки — прикрыл глаза, вдохнул, выдохнул.

— Что тебе ещё с краской давали?

Я непонимающе нахмурилась. В смысле — «что ещё»? Ничего не дава…

А-а…

Подбежала к пакету, достала мазь.

— Вот.

— Ага, — Лей открыл баночку, потрогал состав пальцем, понюхал. — Дал же бог соседа…

Я молчала — лишь бы не привлекать его внимание. Вдруг он сегодня обойдётся без своего остроумия?

— Свет включи и садись, — сказал он и ушёл в ванную. — Ещё и раковину загадил…

— Я отмою, — пискнула виновато.

— Отмоешь, куда денешься, — Лей вернулся с полотенцем наперевес. — А вот полотенце нам придётся сжечь, чтобы улик не оставлять — за порчу казённого имущества могут и наряд влепить.

— Чего?..

— Молча сиди, — он подошёл в плотную, вымочил кончик полотенца в мази и провёл им по моему лицу. Я отстранилась, но Лей схватил меня за плечо, усаживая ровно. — Не дёргайся.

Вздохнула. Лей принялся оттирать мои щёки мазью, которая, как и обещала продавщица, действительно пригодилась. Я молча терпела, чувствуя, как горит кожа — то ли от стыда, то ли из-за жёсткой ткани.

Закончив с лицом, Лей присел на корточки и взял мои руки в свои, осторожно проводя полотенцем по ладоням. Краска сходила, хоть и неохотно, а я постепенно успокаивалась — желудок, из-за страха превратившийся в камень, расслабился, сердце перестало колошматить в уши.

Лей продолжал оттирать мои ладони, опустив голову. Блестящие чёрные волосы красиво переливались под светом ламп. Захотелось коснуться, но Лей продолжал удерживать мои руки. Жаль.

— Не перестаю удивляться — у тебя просто крошечные руки, — Лей поднял на меня лицо, и наши взгляды встретились. Чёрт, он поймёт, что я пялилась на него… — Берегли тебя в Бее, наверное, не давали тяжёлой работы.

— Берегли, — медленно кивнула, почему-то не в силах оторвать от него глаз. Едва затихшее сердце вдруг снова забеспокоилось, а внутри желудка странно защекотало.

Лей резко встал и сунул мне полотенце.

— Иди раковину оттирай.

— Хорошо. Спасибо, — непонятно из-за чего смутившись (хотя, наверное, понятно — сегодня я пережила один из самых больших позоров в своей жизни), буквально сбежала в ванную. Мазь оказалась действительно чудодейственной — раковина быстро отмылась, а на коже не осталось и следов краски, только волоски слегка потемнели.

Стоило пережить весь этот стресс ради результата!

В комнату возвращалась чуть более воодушевлённая. Лей стоял у окна, и я, тихо буркнув «спокойной ночи», с головой залезла под одеяло.

Послышались шаги. Одеяло отогнули, и я с непониманием посмотрела на Лея.

— Я не буду говорить, насколько ты сглупил, — он окатил меня непривычной серьёзностью. — Но ты должен понять… Не наряд определяет в тебе мужчину и не волосы на лице, а то, что у тебя здесь, — от ткнул указательным пальцем в центр моего лба, а я, завороженная, кивнула. — Спи.

— Спокойной ночи, — повторила и зарылась в одеяло.

Сердце грохотало так, что я почти не слышала шагов Лея и щелчка выключателя. Точка посередине лба растекалась теплом по всему лицу и шее. Касание будто пробралось под кожу и черепную коробку, окутав мозг пушистой ватой. В ушах шумела кровь, по рукам пробежались мурашки. Меня словно накрыла лихорадка, но я быстро уснула, ни разу не прокрутив в голове произошедшее.

*****

Лей волновался, и вовсе не парад был тому виной. Нет, причиной душевного раздрая стал его сосед. Как всегда.

Ночью ему снова снился кошмар. Мама смотрит на него, её рот открывается, выговаривая правду. В этот раз Лей не слышал слов, но каждый слог легко читался по губам: «Ты во всём виноват! Неблагодарное отродье!»

Этот сон преследовал Лея уже шесть лет — с тех пор, как мама умерла.

Он был виноват в её смерти. Все были виноваты.

Вторая императорская супруга Тенли всегда была слаба здоровьем, даже родила она не сразу, уступив младшим супругам. Её корили в бездетности и бракованности, в смертоносности её утробы — трижды дети рождались мёртвыми.

Лишь Лей смог появиться на свет — живым и здоровым. Он стал дождём в период засухи: дворец ликовал, даже горные монахи спустились к народу, чтобы дать третьему принцу имя — Лей, гром.

Тенли вложила в единственного ребёнка все свои силы, здоровье её стало ещё хуже, зато Лей рос красивым и умным, каждый во дворце знал, что третий принц займёт высокую должность. Его любили и баловали, осыпали похвалой и заискивали перед ним — ребёнком Императора и дочери самого богатого чиновника Донга.

И всё же никто не мог заменить ему равнодушного отца и обессиленную мать. Мальчик рос, видя, как Тенли день за днём смиренно ждёт внимания супруга, и как тот к ней безразличен.

Уже в десять лет Лей поступил в императорскую школу и жил при ней, лишь изредка покидая её стены. Ему не было скучно — рядом всегда были друзья и знания, которые он мог впитывать ежедневно.

И всё же его тянуло к матери, он чувствовал вину за то, что не может быть рядом с ней.

В последнюю их встречу Тенли выглядела прекрасно — её глаза светились, а щёки розовели, она даже вышла с Леем на прогулку, и это был один из самых счастливых дней в его жизни.

Счастье с привкусом горечи. Лей видел, что бледные щёки припудрены румянами, чувствовал, что свет глазам придаёт лихорадка, но смиренно делал вид, что ничего не понимает — мама хотела, чтобы он ничего не понимал.

Все следующие дни в школе он не находил себе покоя. Ему снились кошмары — неясные и липкие, его пробивала неожиданная дрожь и странно заходилось сердце.

Ему было неспокойно.

Он не мог покинуть школу, как и любой другой ученик. И всё же он решился написать отцу, переступив через себя, с просьбой о выходном — Лей должен был — нет, обязан был — встретиться с матерью.

Ему не позволили. Отец ответил ему строками из трактата «О честном правлении»: «Император диктует законы империи, как боги диктуют законы природы. День наступает днём, а ночь — ночью, даже боги не нарушают законов. Первый, кто должен следовать правилам — это тот, кто эти правила создаёт. Нет поблажек чину, нет поблажек званию, каждый равен с каждым, выше только Вейла — мудрейший и справедливейший из учителей».

Ночью того же дня Тенли умерла.

Вернувшись в поместье матери, Лей узнал, что она умирала в одиночестве — никто не навестил её в последние минуты жизни. Рядом были лишь слуги и стража, охраняющая её покой.

Трусость, смиренность перед тем, кто этого не заслуживает — Лей винил себя. Он мог сбежать, он мог прийти к матери, но счёл отцовское слово важнее.

Он никогда не простит отца — ведь Император не пришёл к своей супруге в её последние минуты. Он не простит себя — ведь он поставил чужое мнение выше любви и уважения к матери.

Он побоялся разочаровать отца, которому на него плевать, он струсил, и не попрощался с единственным родным человеком, с той, что обменяла своё здоровье на возможность дать Лею жизнь.

Лей был виноват, и ночами мама приходила к нему, чтобы напомнить об этом.

«Не-бла-го-дар-но-е от-родь-е», — выговаривали её губы.

Но последний сон отличался от других, и Лей не знал, что для него лучше — кошмар или неожиданное спасение.

Спасение в лице Робао, вольного раба, нескладного мальчишки с огромными глазами и мягкой улыбкой.

Почему он? Почему гнетущую тьму его сна развеял именно он?

Робао, привычно рассеянный, вдруг вошёл в разгромленные покои второй супруги и улыбнулся, смотря на Лея. В комнате посветлело, словно солнце прорвалось сквозь грозовые тучи, а мама опустила руку, перестав беззвучно кричать. Она повернулась к неожиданному гостю и подозвала его ближе. Как всегда послушный Робао тут же оказался рядом, Тенли взяла его руку, а затем руку Лея и соединила их, словно благословляя. Робао улыбнулся — так, как он улыбался в моменты искреннего счастья, прикрыв глаза и обнажив зубы. Тенли отошла в сторону, сердце Лея сжалось, и он наклонился к Робао…

В следующий момент Лей подскочил на кровати. Его тело горело, а сердце громыхало сильнее, чем после кошмаров. Сон разрезал сознание слишком яркой картинкой, подробной до деталей, и от того становилось ещё страннее. Неловкость от того, что — пусть даже во сне — он пытался поцеловать своего соседа, не давала нормально вдохнуть.

Вейла. Ему приснилось, как его мать благословляет его и Бао-Бао… а потом… потом…

Стоит ли говорить, что всё утро Лей шугался от Робао так, словно тот был прокажённым? Робао, кажется, не замечал странного поведения соседа — он и сам его избегал. За завтраком молчаливость этих двоих насторожила даже Гао, но перед парадом не было времени отвлекаться на всякие мелочи.

Избранных курсантов забрали государственные машины, Лей и Робао ехали отдельно, что тоже всех немало насторожило.

Лей устроился между Яном и Джианджи и всю дорогу пялился вперёд, облокотившись о колени. Парни переглядывались над его головой, решая, кто первым задаст волнующий вопрос.

— Лей… — проиграл в гляделки Ян. — Что-то случилось?..

Лей резко выпрямился.

— А что случилось? Ничего!

— Просто ты… — Ян снова переглянулся с Джианджи. — Вы с Робао повздорили?

— С чего ты взял? — Лей вдруг стал преувеличенно бодрым. — Знаете, а не пойти ли нам в бордель? Как в старые добрые! Выпьем, посмотрим на красивых женщин. Да и малышу Бао пора познакомиться с этой стороной жизни, не думаете? У нас ведь как раз заслуженные выходные после парада, отоспимся, а потом можем веселиться хоть всю ночь!

Ян нахмурился. Его коробило сочетание «Робао» и «бордель». Вряд ли бейцу там понравится, да и зачем ему женщины…

С другой стороны — а почему бы и нет?

— Джи? — Ян посмотрел на Джианджи. Тот пожал плечами — его вполне устраивало предложение.

— Вот и отлично! Тао с Фен-Феном точно не откажутся, а у Бао мы и спрашивать не будем, пр-авильно? — Лей посмотрел на друзей. — Только не говорите ему раньше времени, а то двести раз надумает и передумает, с его-то характером.

Они приехали немного позже первой машины, Тао и Фен-Фен уже почти переоделись, помощницы поправляли их платья.

— Где Робао? — поинтересовался Ян.

— В отдельной комнате. Нам всем предложили, но мы решили, что будет забавно понаблюдать за процессом друг друга. Вон там дверь, чтобы переодеться в нижние платья, дальше сами вы не справитесь.

Надевать женские одежды было куда сложнее, чем снимать — это парни осознали очень ясно. Они смиренно стояли, расставив в стороны руки, и ждали, пока юркие девушки обрядят их в яркий шёлк.

— Что, Лей, вспоминаешь дворцовые будни? Тебя же там каждый день одевали, — хохотнул Фен-Фен. Он, Тао и Джианджи, уже одетые, развалились на диване. Их позы резко контрастировали с изящными нарядами, создавая крайне комичную картину.

— К счастью — не вспоминаю, — буркнул Лей.

— Прибыли гримёры, — послышалось из-за двери. Лей кивнул одной из девушек, и та открыла дверь, впуская вереницу мастеров, вооружённых париками.

— Где ещё один? — сразу заозиралась железная леди.

— Где Робао? — повторил Ян. И правда, малыша не было как-то совсем уж долго.

Парни переглянулись.

— Я позову. Какая комната? — Джиаджи встал, едва не запутавшись в платье.

— Третья дверь по правую сторону, — тут же ответил Фен-Фен и развалился ещё сильнее, занимая освободившееся место.

Джианджи вышел из комнаты и сразу нашёл нужную дверь — возле неё стояла девушка, украдкой читая карманную книжку. Заметив свидетеля, она выпрямилась по струнке и сразу сказала:

— Господин захотел одеваться самостоятельно!

Он проигнорировал её и аккуратно приоткрыл дверь. Бао ещё одевался, и Джианджи хотел было его поторопить, как глаза вдруг начали выхватывать детали.

Он резко отступил обратно в коридор и тихо закрыл за собой дверь.

Зажмурился.

Увиденная картина отпечаталась на сетчатке. В ней не было ничего особенного, просто Джианджи не ожидал, что Бао совсем не готов.

Невольно он начал прокручивать в голове: полупрозрачное нижнее платье открывает вид на корсет — из-за него Бао чувствует себя неловко, поэтому никогда не раздевается, это все знают.

Только вот спина… и плечи…

Джианджи отступил ещё на шаг, посмотрел на удивлённую девушку, которая так и не спрятала свою книжку.

— Через минуту постучишь и скажешь, что пришли гримёры. Внутрь не заходи. Поняла?

Она кивнула, потом ещё раз. Её напугала резкость курсанта, происходящего в комнате она точно не видела.

Джианджи широкими шагами вернулся в комнату.

— Скоро будет, — бросил он всем и вернулся на диван. Гримёры уже занимались Фен-Феном и Тао, но его сейчас совершенно не волновал внешний вид друзей. Точнее волновал, но не всех — только одного единственного.

Робао, вольный раб наследного принца Бея. Отлично образован, умён и подкован в вопросах политики и военной стратегии. Не умеет выжимать тряпку, но хорош в боевых искусствах. Едва научился стрелять из винтовки, но на его ладонях мозоли от лука.

Никогда не раздевается при посторонних, не ходит в общий душ и всегда отказывается от походов на речку. Изящно пишет и плавно двигается.

Прячет под слоями одежды узкую талию и худые руки.

Робао — вольный раб, вовсе не курсант, а курсантка.

— Что с тобой? — рядом сел наконец одевшийся Ян. Джианджи отрицательно мотнул головой, давая понять — не спрашивай.

Он боялся потерять мысль.

Робао поступил в академию по протекции наследного принца Бея. Подобные документы не подделать, а если уж найдётся умелец, мимо Гао подделка не пройдёт. Документы тоже настоящие — где-то и правда существует вольный раб Робао.

Робао-девушка точно связана с принцем, иначе бы она сюда не попала. Она точно жила при дворе — в таком Джианджи не ошибается. И она точно не чистокровная донгонка…

Джианджи гулко сглотнул. Промелькнувшая мысль показалась ему невероятной, хотелось прямо сейчас ринуться в архивы и проверить каждый документ, каждый портрет и фотографию.

Сейчас ему казалось, что Робао очень похож на его бабушку в молодости, он видел свадебные портреты. И у отца была сестра, ставшая супругой короля Бея и родившая ему дочь…

— Прошу пройти к зеркалу, — вырвал его из размышлений гримёр. — Садитесь, пожалуйста, на стул.

Джианджи послушался. Когда ему надевали парик, в комнату зашёл Бао. Он неловко оглянулся и сразу уселся на диван, явно некомфортно чувствуя себя в платье.

«Интересно, он снял корсет?» — пролетело в голове Джианджи, но он одёрнул себя. Хорошо, что традиционное платье Донга было достаточно закрытым. Вейла, если он, а точнее она — его кузина… Хотя сомневаться не приходится, с каждой секундой, наблюдая за Бао через отражение, Джианджи находил всё больше похожих черт.

Почему она здесь? В Бее что-то случилось, и ей пришлось бежать? В Донге ей безопасно? Ей ничего не угрожает?..

Теперь безопасно. Теперь, когда Джианджи знает правду, Бао точно будет в безопасности. Он её брат, и он за неё в ответе.

Уверенность в правдивости собственной теории не покидала его. И всё же он зайдёт в архивы и проверит всю информацию, возможно, в генеалогическом древе рода найдётся и портрет Робао. Точнее не Робао, но настоящего имени кузины Джианджи не знал.

— Мы закончили, — сказал гримёр и пригласил к зеркалу Бао. В то же время позвали и Лея. — Вы не побрились? — спросил гримёр с возмущением. Лей не сдержал тихий смешок.

— Забыл, — буркнул Бао и искоса глянул на соседа. Лей принял самый непринуждённый вид, подставляя лицо под пушистые кисти.

— Как безответственно с вашей стороны, молодой человек! — гримёр покачал головой и натянул на голову Бао смешную сеточку. — Сейчас уже нет на это времени, как жаль! Придётся сильнее припудрить ваше лицо.

Все в комнате невольно наблюдали, как Робао надевают парик. Чёрные шёлковые пряди закрыли его лицо, гримёр долго возился, вставляя шпильки.

— Вам очень к лицу, — выдал он, и его тут же обжог злой взгляд сквозь пелену волос. Впрочем, гримёра это ничуть не смутило, он вооружился расчёской и принялся собирать волосы в причёску. Теперь лицо Бао обрамляли тонкие косы, они полукругами обводили уши и сплетались вместе на затылке.

Лей не мог заставить себя не смотреть. Он задержал дыхание, наблюдая, как преображается Бао.

— Прошу вас, не нужно много краски, — пробормотал Бао тихо, на что гримёр только головой покачал — для него было честью возиться с таким красивым юношей. Несколько штрихов, и из него можно было бы сделать прекрасную нимфу, богиню. Истинно двуликое дитя…

— Не слушайте его! Сделайте из него настоящую красотку! От ухажёров отобьём, не волнуйтесь.

Фен-Фен был как всегда навеселе. Гримёрам и Тао шутка понравилась, но четверо в помещении были готовы прибить болтливого друга. Бао, потому что ненавидел сравнения с девчонкой, Ян и Джианджи, потому что боялись за секрет Бао, и Лей, потому что не хотел стирать ту единственную грань, что держит его в пределах разумного: Бао — мужчина. Лей — мужчина. Не стоит обманываться…

Лея намазюкали похлеще портовой девицы — выбелили кожу, жирно подвели глаза, нарумянили щёки и губы. А вот гримёр Бао был не столь расточителен, лишь слегка подчеркнув женственность бейца. Лей поражённо всматривался в знакомое лицо и не мог найти следов косметики, но что-то всё же изменилось. Глаза вытянулись к вискам, губы стали пухлее, а ресницы — длиннее.

Лей гулко сглотнул. Щёки Бао мило розовели, придавая образу невинности, и Лей спорил сам с собой — румяна тому виной или смущение.

— Духи меня раздери, вы такие красотки! — восхитился Фен-Фен, за что получил одновременно два подзатыльник — от Яна и от Джианджи. Тао лишь плечами пожал, соглашаясь с подобной расправой — подобные комплименты сильно не к месту.

— Какой позор, — Бао посмотрел в отражение и потрогал своё лицо. — И волосы ведь как настоящие!

— Они настоящие, — тонко улыбнулся гримёр, и Бао весь передёрнулся, словно едва сдержал рвотный позыв. — Не волнуйтесь, их бывшие хозяева отдавали волосы добровольно и получили за них щедрую плату.

— Какая мерзость…

Вскоре к ним пришла железная леди и сопроводила к колеснице. Лей продолжал рассматривать соседа, уже не пытаясь ограничить себя в этом. Он прекрасно понимал, что перед ним мужчина, всё тот же Бао, и что именно Бао вызывает внутри него трепет.

Но мириться с этим Лей не собирался. В мире столько прекрасных женщин, это странное влечение — помутнение на фоне долгого пребывания в казармах.

Сяору

Внутри меня всё тряслось от напряжения, я пыталась доказать себе, что никто ничего не заподозрит — все в платьях, все в париках и с макияжем. Лей вон, больше на женщину похож, чем я — настоящая роковая красавица.

Нас сопроводили к журавлю, и я осторожно начала взбираться, стараясь не запутаться в юбках. Это было сложно — я несколько раз спотыкалась, но поднимающийся следом Лей успевал подхватить, и это не прибавляло мне спокойствия.

Впереди четыре часа молчаливого катания. Надо чем-то занять мозг… Повторю трактат «О ведении боя». Хотя, его хватит только на два часа. Но я буду медленно повторять. Ещё «Искусство войны», да, точно! Так будет гораздо проще пережить этот день.

Я принялась проговаривать выгравированные в сознании строчки ещё до того, как процессия тронулась. Мы находились спинами друг к другу, между нами стояла большая бочка с листьями гинкго. Солнце не жгло — едва пригревало головы, да и лёгкий ветерок значительно облегчал поездку. Погода оказалась на нашей стороне.

Я растягивала губы в улыбке, осыпала собравшихся вдоль дороги людей листьями и мысленно проговаривала «Войны нельзя избежать, её можно лишь отсрочить к выгоде вашего противника»*, «Война — это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели», «Первое – Путь, второе – Небо, третье – Земля, четвертое – Полководец, пятое – Закон»*.

(Прим. автора — первая цитата — Никколо Макиавелли, вторая и третья — Сунь-цзы, «Искусство войны»).

Слова великих стратегов приводили мысли в порядок. Солнце догоняло нас, а в один момент оказалось впереди, уходя за холм, на вершине которого стояло Древо. Четыре часа прошли, поясница ужасно болела, а от рук противно пахло сырой листвой. Ужасно чесалась голова.

Первым спускался Ян, затем Джианджи, потом я, Лей, Тао и Фен-Фен. Стоя парами друг за другом, мы степенно взошли на вершину холма, поклонились Древу и прошли к подножию храма Вейла. Музыканты-монахи, сопровождающие процессию, громче забили в бонго, в храме закрутили молитвенные барабаны. Поклон — ткань платья защитила колени от мелких камней — трёхкратное челобитье. Подъём. Поклон. Челобитье…

Монахи затянули хвалебную песнь, их голоса слышались на иной частоте, странной, словно возвышающейся над нашими голосами. В нос ударил аромат благовоний, приятный, но головокружительный.

Последний поклон. Мы медленно встали и развернулись к преследующей нас толпе. Поклон. Мы вернулись к журавлю, но не стали подниматься, устроились на плато и сразу же поехали обратно к зданию парламента. Конец. Всё прошло куда быстрее, чем я ожидала.

Нас фотографировали, но я старалась спрятать лицо, впрочем, в здании Парламента журналистов уже не было. Я убежала в выделенную мне комнату и быстро переоделась. Макияж смывали гримёры, да и с париком я бы сама не справилась. В академию нас отвезли государственные машины, мы поужинали, особо ни о чём не разговаривая, и завались спать. Точнее я завалилась, а парни, кажется, рассказывали остальным, как проходила подготовка — саму процессию курсанты наблюдали вместе со всеми.