Морской штрафбат. Военные приключения

Глава 9

— Черт меня побери, а это что за чудо?! — с изумлением воскликнул один из матросов — тот, на лбу у которого красовался крупный жировик, похожий на контрольную лампу какого-то вмонтированного прямо в череп прибора.

— Это сухопутная крыса, — отозвался второй — плюгавый, золотушный тип с вытянутой вперед, как у грызуна, прыщавой физиономией. — Может, отправим его в автономное плаванье?

— Опусти карабин, идиот, — обратился непосредственно к Павлу матрос с жировиком. — Проснись, наконец! Ты влип в историю, парень, я тебе не завидую.

Лунихин, вспомнив наконец, что одет в немецкую униформу, опустил ствол «маузера».

— В чем дело, ребята? — спросил он, старательно имитируя акцент уроженца Берлина — единственный диалект немецкого языка, который он мог худо-бедно воспроизвести, поскольку именно на нем разговаривал его любимый преподаватель, Николай Оттович Шеер. — Вы кто?

— Он спрашивает, кто мы, — от души веселясь, хмыкнул золотушный. — Мы — члены экипажа этой посудины. Если тебе интересно, что мы тут делаем, я отвечу: мы собираемся занять свои места по боевому расписанию. Клаус — наводчик, а я подаю ему снаряды… снаряды для той самой штуковины, под которой ты спишь, приятель. Клаус прав, ты влип в историю. Пошел, пошел отсюда, выметайся! Не хватало еще, чтобы из-за тебя нам влетело от капитана!

Неуклюже цепляясь амуницией и прикладом карабина за выступы чугунной станины, Павел выкарабкался из своего ненадежного укрытия и стал, не зная, куда податься, уверенный, что его вот-вот разоблачат, набросятся со всех сторон, скрутят и доставят пред светлые очи господина бригаденфюрера, который будет несказанно рад встрече. Ну какого черта у часового не оказалось при себе хотя бы парочки гранат? Швырнул бы их в люк машинного отделения — пропадать, так с музыкой! А с одним карабином много не навоюешь, будет то же самое, что тогда, на борту «триста сорок второго», когда фрицы брали его на абордаж…

Капитан был тут как тут — шел, направляясь к ведущему на мостик трапу и попутно отдавая какие-то неслышные за воем сирен распоряжения боцману. Увидев неприкаянно топчущегося в двух шагах от расчехленной артиллерийской установки пехотинца с винтовкой, он остановился так резко, что боцман по инерции проскочил мимо.

— Унд вас ист дас? — уперев руки в боки, грозно вопросил он. — Что это такое, я спрашиваю?! Что вы здесь делаете, солдат?

Он командовал тихоходным корытом, годным лишь на то, чтобы патрулировать береговую линию да конвоировать грузовые баржи, обеспечивая им не столько безопасность, сколько ее иллюзию, но выглядел при этом как заправский морской волк — покоритель бескрайних просторов. Его кирпично-красную, продубленную солнцем, ветром и морскими брызгами физиономию обрамляла седеющая шкиперская бородка, налитое тело заполняло собой каждый кубический сантиметр черной, сверкающей пуговицами и шевронами шинели, а взгляд выцветших, маленьких, как шляпки гвоздей, и таких же тусклых глазок был надменно-презрительным, как у некоего высшего существа, смертельно уставшего от неизбывной человеческой глупости и никчемности.

Еще до войны, занимаясь глиссерным спортом, Павел по случаю познакомился с капитаном самоходной баржи, перевозившей по Москве-реке различные грузы — в основном песок и щебень, иногда кирпич или зерно. Командир немецкого сторожевика живо его напоминал — у него тоже были повадки адмирала, командующего океанским флотом.

Впрочем, в данный момент все это не имело значения. Судьба Павла Лунихина сейчас целиком и полностью зависела от этого фрица — вернее, от того, как Павел ответит на поставленный вопрос.

— Рядовой третьей роты батальона береговой охраны Эрих Фогель, господин капитан! — молодцевато гаркнул он, взяв карабин к ноге и вытянувшись во фрунт. — Несу караульную службу! За время моей вахты происшествий…

— Молчать! — перебил капитан. — Почему не сошли на берег по сигналу тревоги? Откуда тут взялся этот болван?

Последний вопрос был обращен к матросам.

— Осмелюсь доложить, господин капитан, — сказал наводчик Клаус, — он спал в башне под брезентом и едва не перестрелял нас с Гюнтером, когда мы его разбудили.

Капитан подозрительно повел носом. Исходивший от Павла откровенный запах шнапса внес необходимые дополнения и уточнения в краткий рапорт наводчика.

— Безмозглый хряк! Выкидыш больной овцы! Имбецил! Вам это даром не пройдет! По возвращении доложите обо всем своему командиру. Пусть он решает, как с вами поступить, а мне недосуг возиться с пьяными сухопутными разгильдяями. Отправляйтесь на корму. Приказ — вести наблюдение. Из бункера бежал заключенный, и ваше счастье, что он не добрался до вас, пока вы храпели на посту, пьяная вы свинья!

— Яволь, герр капитан! — пролаял Лунихин, на каждом выдохе выталкивая из груди облачко свежего перегара.

Предпринятая им газовая атака пропала втуне: капитана уже и след простыл. Раздраженно грохоча ботинками по железным ступенькам, он взбежал по почти отвесному трапу и скрылся за бронированной дверью мостика.

— Выполнять приказание! — рявкнул боцман и, по обыкновению всех, сколько их есть на свете, боцманов, выдал краткую, но содержательную характеристику как самому Павлу, так и его родственникам до седьмого колена.

Кто-то хихикнул — кажется, второй номер орудийного расчета, золотушный Гюнтер, в речи которого явственно угадывался баварский акцент. Боцман переключил огонь батарей своего красноречия на новую цель; по сравнению с ним блоковый надзиратель Хайнц был застенчивый юноша, получивший самое утонченное воспитание в закрытом пансионате для отпрысков благородных семейств, и Павел, несмотря на сложность ситуации, не мог не подивиться только теперь открывшемуся для него богатству и многообразию лексики немецкого языка. «Век живи — век учись», — подумал он, занимая пост на корме рядом с флагштоком, где приведенные боцманом в состояние лихорадочной активности Клаус и Гюнтер не могли случайно задеть его и сбросить в воду стволами своей счетверенной артиллерийской установки. Опасность была более чем реальная: приводимая в движение старательно вращающим маховики наводчиком, орудийная башня вертелась вокруг своей оси так энергично, словно катер со всех сторон атаковали вражеские самолеты.

Сторожевик, с тупым медлительным упорством буравя воду стальным форштевнем и оставляя за кормой пенный след, уходил от пирса, под которым в течение каких-нибудь несчастных полусуток нашли вечный покой тела двух человек — продавшегося немцам бывшего уголовника Приходько и белобрысого очкастого рядового Фогеля. Этот самый рядовой, судя по его внешности, пришел сюда не по своей воле и погиб, вряд ли успев нанести противнику хоть какой-то урон. С гораздо большим удовольствием Павел утопил бы в протоке коменданта Шлоссенберга, но эсэсовец был ему явно не по зубам — прямо скажем, не того полета птица. Да и на физическую подготовку, судя по фигуре и спокойной точности движений, ему жаловаться не приходилось, так что придушить его голыми руками, как Фогеля, Павел сумел бы едва ли…

Бригаденфюрер, как и капитан катера, был легок на помине. Он появился из широких морских ворот главного портала и остановился на прилепившейся к скале бетонной площадке, которой заканчивалась тянувшаяся вдоль подземного канала пешеходная дорожка. Павел узнал его по вечно расстегнутому кожаному плащу, под которым виднелся черный эсэсовский мундир, и фуражке соответствующего цвета. Рядом с ним был еще какой-то офицер — похоже, его неразлучный друг, начальник строительства майор Штирер. Они смотрели на катер — казалось, прямо Павлу в глаза, а Павел смотрел на них и гадал, попадет или не попадет в бригаденфюрера из винтовки. Дистанция это вполне позволяла, стрелял он вроде бы неплохо, но вот дадут ли ему выстрелить? И потом, не следовало все-таки забывать о донесении, которое, как ни крути, было намного важнее человека, пусть даже одетого в генеральский мундир.

Замершая на фоне серой скалы фигурка в распахнутом черном плаще удалялась, становясь все меньше с каждым оборотом корабельного винта. Павла вдруг охватило неуместное ликование, как будто все трудности и опасности уже остались позади. Повинуясь безотчетному хулиганскому порыву, он взял карабин к ноге и вскинул руку в нацистском приветствии, отдавая Шлоссенбергу прощальный салют — на-кося, выкуси! И едва не расхохотался, когда бригаденфюрер лениво, нехотя приподнял руку в ответном приветствии.

Выходка была глупая, мальчишеская. И расплата за нее не заставила себя долго ждать: бригаденфюрер вдруг потянулся за биноклем, не то что-то заподозрив, не то просто задавшись вполне резонным вопросом: а что, собственно, делает пехотинец с винтовкой на уходящем в море катере?

Стараясь двигаться неторопливо, без предательской суеты, Павел повернулся к порталу спиной и, взяв винтовку наперевес, задрал голову, делая вид, что внимательно осматривает скалистые берега в поисках беглеца. Скалы нависали над самой протокой, норовя сомкнуться над головой, небо чуть просвечивало через частую маскировочную сеть, делавшую это ответвление фьорда незаметным с воздуха. «Надо выбраться, — подумал Павел. — Обязательно надо! Если не выберусь, наши эту нору сто лет не найдут. И дернуло же меня салютовать этому гаду!»

Витавший над протокой, мячиком отскакивающий от каменных стен вой сирен тревоги неожиданно замолчал, и стали слышны нормальные, будничные, почти мирные звуки: басовитое тарахтенье судовой машины, плеск волн и шум воды, взбиваемой в пену корабельными винтами.

Павел осторожно обернулся через плечо. Шлоссенберга на площадке рядом с порталом уже не было; его спутник стоял, что-то разглядывая, у массива опорной колонны. Павел понял, что это точно Штирер: кого-то другого железобетонные конструкции портала вряд ли могли заинтересовать. С порталом у немцев что-то не ладилось, они целыми баржами валили к подножию опорных колонн бутовый камень и неустанно с истинно немецкой дотошностью пломбировали то и дело возникающие на одной из них трещины. «Чтоб вас завалило к чертовой матери», — подумал Павел, и тут где-то наверху прогремел отдаленный взрыв.

Судя по направлению, с которого донесся звук, кто-то из участников облавы, пройдя по следу беглеца, в азарте погони умудрился наскочить на мину. «Мелочь, а приятно», — подумал Лунихин. Со стороны орудийной башни, где упражнялись в наведении вверенной им зенитной установки на все подряд знакомые Павла Клаус и Гюнтер, послышалось произнесенное вполголоса слово «мины». Далее последовал обмен мнениями, в ходе которого матросы пришли к выводу, что на мине подорвался сбежавший заключенный и что в связи с этим отрадным событием вскоре по радио должен поступить приказ возвращаться на базу.

Упоминание о радио вернуло мысли Павла к такому неприятному предмету, как Шлоссенберг. Комендант стоял у портала, явно ничем особенным не занятый и без какой-то определенной цели; затем, привлеченный хулиганской выходкой Лунихина, потянулся за биноклем, а потом вдруг исчез, будто его и не было, бросив друга юности Курта Штирера в одиночестве уныло ковырять пальцем трещины в бетоне.

Уж не в радиорубку ли отправился этот сообразительный гад?

Стеля над водой сизый дымок дизельного выхлопа, катер со сводящей с ума неторопливостью вышел из узкой протоки на относительный простор фьорда. Маскировочная сеть над головой исчезла, открыв низкое пасмурное небо. Слева по борту показалась замаскированная среди скал береговая батарея; судно миновало массивный, изрытый глубокими трещинами каменный выступ, и на другой стороне фьорда Павел не столько разглядел, сколько угадал еще одну батарею. Оттуда часто замигал сигнальный прожектор; сигнальщик катера выдал ответную серию вспышек, и Лунихин механически запомнил последовательность точек и тире, хотя и понимал, что световой код меняется не реже раза в неделю, а скорее всего — ежесуточно.

Батареи остались позади, хотя их орудия еще запросто могли достать катер. Прямо по курсу скалы стояли сплошной стеной, и Павел сообразил, что где-то там должен быть замаскированный выступом береговой линии проход, наподобие того, что ведет в Балаклавскую бухту под Севастополем. Время шло, в ушах, постепенно усиливаясь, слышался какой-то размеренный, как удары метронома, стук — не то пульс, не то тиканье отсчитывающего последние секунды передышки хронометра, не то шаги направляющегося в радиорубку бригаденфюрера СС Хайнриха фон Шлоссенберга — наследника баронского титула и родового замка, выпускника Гейдельбергского университета, любимца фюрера и очень-очень неглупого человека.

Чтобы заглушить этот стук, Павел прошелся взад-вперед по палубе, а затем, решив, что хуже уже все равно не будет, решительно зашагал к ведущему на мостик трапу.

— Эй, ты куда? — окликнул его любопытный Гюнтер, выставив крысиную физиономию из плавно вращающейся стальной будки орудийной башни. Башня повернулась еще немного, открыв взору Павла примостившегося на железном сиденье наводчика Клауса, вертевшего обеими руками рукоятки маховиков и обозревавшего панораму скалистых берегов через перекрестие прицела.

— Я что-то заметил, — заплетающимся языком сообщил Павел. — Нужно доложить капитану.

— Где? — забеспокоился артиллерист.

— Там, — махнул рукой куда-то влево и назад Лунихин. — Как будто что-то шевельнулось на краю обрыва…

— Это был зеленый чертик, — проворчал через плечо наводчик, но тем не менее снова закрутил рукоятки, разворачивая орудие в указанном направлении.

— На твоем месте я бы не ходил, — сказал золотушный Гюнтер. — Зачем тебе наживать новые неприятности, когда ты еще даже не начал разбираться со старыми?

— Нужно доложить, — с пьяным упрямством повторил Павел и начал взбираться по трапу.

У него за спиной довольно отчетливо помянули пьяного идиота, но мешать не стали: наводчик был занят, а второй номер, по всей видимости, решил не препятствовать случайно приблудившемуся к экипажу сухопутному увальню углублять выгребную яму, в которой тот и без того уже сидел по самые уши. Никем не остановленный, Павел поднялся на мостик и положил ладонь на ручку разрисованной камуфляжными разводами двери, ведущей в рубку.

Капитан сторожевого катера Герхард Блох, скучая, смотрел на разворачивающуюся за узкой смотровой амбразурой бронированной рубки величественную и мрачную панораму фьорда. Дикие красоты северной природы не трогали капитана Блоха; если бы все зависело только от него, он спокойно дожил бы до старости в родном Ростоке, где до войны был капитаном портового буксира, держась как можно дальше и от этих красот, и от груженных торпедами барж, которые ему случалось конвоировать из ближайшего порта и проводить через установленные в фарватере минные заграждения, и от самих мин, и от бригаденфюрера Шлоссенберга с его нововведениями. Впрочем, одно из упомянутых нововведений представлялось капитану Блоху весьма и весьма полезным: эсэсовец, хоть и мало смыслил в судоходстве, первым делом приказал очистить фарватер, опустив мины на дно. Теперь, по крайней мере, можно было выходить на патрулирование, не боясь ненароком взлететь на воздух, если какой-нибудь разгильдяй из береговой охраны, наподобие того чучела, что топталось сейчас на корме, зазевается у лебедки.

Помимо капитана, в рубке находился только рулевой матрос, который старательно смотрел прямо перед собой, вцепившись в рукоятки никелированного штурвального колеса. Он видел, что капитан не в духе, и старался привлекать к себе как можно меньше внимания.

— Внимательнее, — проворчал капитан Блох, вглядываясь во встающий прямо по курсу скалистый берег, что скрывал узкий извилистый выход в открытое море. — Держи правее, эта посудина не приспособлена для хождения сквозь стены. Правее, я сказал! Ты что, собрался в море? Думаешь, сбежавший из бункера полутруп мог за это время покрыть такое расстояние? Нам вот-вот прикажут возвращаться, так что держи правее, оставь место для разворота!

Рулевой послушно переложил штурвал, тем более что, как и капитан Блох, не имел ничего против возвращения к уже ставшему привычным, едва ли не родным причалу. Он тоже побаивался мин, которых под днищем катера было видимо-невидимо и которые во все времена имели скверную привычку срываться с якоря, всплывать на поверхность и носиться там по воле ветра и волн в поисках случайной добычи.

По трапу, ведущему на мостик, простучали чьи-то шаги, скрипнула дверь, и в рубку потянуло сквознячком. Капитан начал оборачиваться, но тут на консоли ожила, разразившись астматическим хрипом, рация.

— Вожак вызывает Выдру, — послышался сквозь треск помех голос сидящего в бункере радиста. — Выдра, ответьте Вожаку! Повторяю, Вожак вызывает Выдру, Выдра, ответьте…

Капитан Блох протянул руку за микрофоном, намереваясь ответить на вызов, поскольку «Выдра» — это был его позывной и вызывала его база — несомненно, чтобы передать приказ коменданта прекратить поиски. Пришвы-ходе из протоки капитан слышал отдаленный взрыв где-то на берегу, ставивший, как ему представлялось, жирную точку в конце жизнеописания отчаянного беглеца. Глупец лежит сейчас на холодной земле, истекая кровью, с оторванными ногами и если не умер до сих пор, то умрет в ближайшие несколько минут. Потому что трудно придумать способ самоубийства более верный, чем пешая прогулка в окрестностях бункера. И если бы беглый заключенный имел в голове хотя бы капельку мозгов, он ни за что не отважился бы на побег. Надеть полосатую робу гефтлинга — значит раз и навсегда потерять и право, и возможность распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению. Ты списан со счетов, ты никто, и это нужно понимать и не идти наперекор судьбе, которая поставила на тебе крест. «Каждому — свое» — написано на воротах концлагеря, и, бог мой, как это верно!

Капитан Герхард Блох, член НСДАП с тысяча девятьсот тридцать третьего года, не раз делом доказавший свою преданность партии, снял с крючка массивный эбонитовый микрофон и покосился на рулевого, проверяя, достаточно ли тот впечатлен его проницательностью.

— Верни микрофон на место, — неожиданно прозвучал у него за спиной показавшийся смутно знакомым голос. Он говорил с берлинским акцентом — правда, каким-то странным, непривычным, как будто принадлежал иностранцу, выучившему язык в предместьях Берлина. — Одно слово в эфире — и ты покойник. Рулевой, курс в открытое море!

Капитан Блох машинально обернулся и увидел давешнего разгильдяя из роты береговой охраны, который не только без спросу проник в рубку, но и имел наглость угрожать ему, Герхарду Блоху, заряженной винтовкой. «Белая горячка», — подумал капитан, вспомнив исходивший от уснувшего на посту часового запах шнапса.

— Доннерветтер! — по-прежнему сжимая в руке микрофон рации, яростно воскликнул он. — Да как ты сме…

Договорить ему не дали. В военном образовании Павла Лунихина имелись солидные пробелы — те же противопехотные мины, например, — но инструктор по рукопашному, и в частности штыковому, бою у них на курсах был отменный. Звали его Семеном Ивановичем; он состоял в невысоком чине старшины, носил пышные буденновские усы и выгоревшую добела пехотную гимнастерку, а боевую выучку, по его собственному признанию, прошел еще у царских фельдфебелей и унтер-офицеров в окопах Первой мировой. Сейчас его уроки, когда-то казавшиеся будущему морскому офицеру ненужной обузой, очень пригодились. Павел нанес удар прикладом снизу вверх, наискосок, от своего бедра к подбородку противника, и капитан Блох с невнятным стоном отлетел в угол, по-прежнему сжимая в волосатом кулаке микрофон, провод которого был с корнем вырван из гнезда.

Для верности Павел с хрустом и дребезгом ударил окованным железом прикладом по передней панели рации. Внутри серого жестяного ящика послышался треск короткого замыкания, брызнули искры, из щелей корпуса повалил воняющий горелой изоляцией дымок, и голос радиста, монотонно выкликающего «Выдру», смолк.

Капитан Блох, прижимая ладони к вывихнутой челюсти, сучил ногами по палубе и нечленораздельно мычал в углу. Рулевой, парень, по всему видать, бойкий и неробкого десятка, бросил штурвал и перешел в наступление. Лунихин коротко и страшно ткнул его прикладом в переносицу. Послышался хруст ломающейся кости, и рулевой, обливаясь хлынувшей изо рта и носа алой кровью, опрокинулся навзничь. К тому моменту, как его затылок ударился о палубу, матрос был уже мертв. Семен Иванович не раз говорил, что бить надо с умом. «Голова — она твердая, что твое полено, — бывало, повторял он, — ее попробуй прошиби. Однако же в носу косточка хрупкая, по ней умеючи угоди, и нет человека — треснет косточка, да осколок, гляди, прямо в мозги и воткнется, что твой штык…»

Старый солдат не соврал — именно это, судя по всему, и произошло с рулевым. Падая, он задел штурвал; никелированное колесо, весело поблескивая, лихо закрутилось, и катер, послушно развернувшись, с присущим ему тупым, спокойным упорством устремился прямиком на береговые скалы.

— Ну что, фриц, Гитлер капут? — снова беря капитана на прицел, недобро усмехнулся Павел. — А ну, живо к штурвалу!

В ответ послышалось невнятное, но явно ругательное мычание. Лунихин с клацаньем передернул затвор «маузера».

— До того, как попасть сюда, я командовал торпедным катером, — сообщил он, — так что с этим свиным корытом справлюсь и без тебя. Из чистого человеколюбия я хотел предложить тебе и твоей команде воспользоваться шлюпкой. Но не хочешь — не надо. В конце концов, я не прочь обменять свою жизнь на целый сторожевой катер с полным экипажем. Как думаешь, долго вы протянете в холодной воде после того, как эта посудина протаранит берег?

Такая перспектива явно не прельстила капитана Блоха. Кое-как поднявшись на ноги, он нетвердо шагнул к штурвалу, вцепился в отполированные ладонями рукоятки и выправил курс.

— Пикнешь — пристрелю, — сказал ему Павел. Он попятился и, нашарив за спиной щеколду, запер бронированную дверь. — А потом утоплю эту лохань ко всем чертям вместе с экипажем. И как ты думаешь, кого они станут благодарить перед смертью за то, что с ними случилось?

Он понял, что слишком много говорит, и замолчал. Все было ясно без слов: умирать никому не хотелось, а призывать немца к молчанию было не особенно умно, поскольку поврежденная челюсть не давала ему говорить и без увещеваний со стороны Павла.

Капитан Герхард Блох вел свое судно в открытое море, почти теряя сознание не столько от боли в вывихнутой челюсти, сколько от бессильной злобы. Только теперь для него стало очевидным то, что он должен был заметить и понять с самого начала: грязное, обросшее недельной щетиной, худое, как скелет, чучело с ввалившимися глазами просто не могло быть солдатом вермахта, невзирая на то что оно на себя напялило. Командир торпедного катера — так, кажется, он сказал? Значит, это русский, и тогда удивляться происшедшему не приходится: русские хитры и коварны, как дикие звери, и обращаться с ними надо соответственно. И капитан Блох знал бы, как поступить, если бы беглый русский военнопленный не держал в руках старый добрый солдатский «маузер», на таком расстоянии способный превратить голову Герхарда Блоха в затейливый, но решительно неаппетитный узор из кровавых потеков на стенах рубки. «Маузер» — хорошая винтовка, и работает она безотказно, независимо от того, кто именно нажимает на спусковой крючок…

Говоря грубо и просто, капитан Блох хотел жить — во-первых, затем, чтобы дотянуть до конца войны и вернуться домой, в Росток, а во-вторых, чтобы, улучив момент, расквитаться с этой русской свиньей не только за боль, но и за пережитое унижение. Подумать только, беглый военнопленный, это забитое, заморенное до полусмерти животное в полосатой робе, всерьез (и небезуспешно, доннерветтер!) пытается захватить немецкий сторожевой катер!

Судно знакомо и приятно покачивалось, вспарывая носом спокойную гладь фьорда. В защищенной от пронзительного ветра рубке было тепло и уютно, разбитая рация молчала, и больше всего на свете Лунихину сейчас хотелось сесть на палубу в уголке, закрыть глаза и уснуть. Можно было сколько угодно напоминать себе, что ничего еще не кончилось, — у организма были свои резоны, он устал, хотел отдохнуть, и на доводы рассудка ему было наплевать с высокого дерева.

Павел заставил себя действовать. Первым делом он обезопасил себя от возможных сюрпризов со стороны капитана, вынув из висевшей у него на поясе кобуры длинноносый офицерский «вальтер». Для этого пришлось проделать довольно сложный акробатический трюк, одной рукой держа винтовку, дуло которой было уперто в затылок морского волка, а другой, вытянутой до последнего мыслимого предела, шаря по его фундаментальному, далеко выдающемуся вперед, обтянутому добротным черным сукном животу. Герр капитан оценил старания Павла нечленораздельным, но откровенно неприязненным мычанием.

— Терпи, фриц, — сказал ему Павел, — на войне как на войне.

Он закурил; капитан в это время сделал неопределенное движение, которое явно не имело отношения к управлению катером, и успокоился, вновь сосредоточив внимание на фарватере, когда заглянул в дуло собственного пистолета. Легкий хмель прошел сразу же, как только катер отвалил от причала, остался только неприятный запах алкоголя да неразумное желание еще разочек приложиться к фляжке покойного Эриха Фогеля. Это желание Павел подавил без труда: праздновать пока было нечего, он чувствовал себя не победителем, а так, словно шел над пропастью по тонкой проволоке, рискуя в любую секунду потерять равновесие, оступиться и сорваться вниз.

В узких горизонтальных амбразурах бронированной ходовой рубки медленно, словно нехотя, разворачивалась панорама скалистых берегов. На воде покачивались, провожая сторожевик черными бусинками глаз, нечувствительные к холоду бакланы. Время от времени какой-нибудь из них нырял и надолго пропадал из вида, чтобы затем вынырнуть далеко в стороне и снова заплясать на поднятых катером пологих волнах, как черный поплавок. Капитан с широко разинутым, мучительно и нелепо перекошенным на сторону ртом стоял у штурвала, то и дело бросая на Павла косые злобные взгляды. По подбородку у него текла слюна, и он время от времени осторожно вытирал ее рукавом, всякий раз вздрагивая от боли. Павел между делом подумал, не вправить ли ему челюсть, а потом решил не связываться: медик из него еще тот, только хуже сделаешь. И потом, на что это ему — возиться с фрицевской слюнявой челюстью? Молчит, и ладно, не о чем с ним разговаривать. Своих на подмогу не позовет, и на том спасибо…

Суденышко обогнуло последний скалистый мысок, и впереди, обрамленный иззубренными каменными стенами, открылся выход в море. Капитан снова покосился на Павла.

— Давай-давай, — сказал ему Лунихин, — форвертс. Полный вперед.

Немец дал полный вперед. Впередсмотрящий на носу изумленно обернулся, но тут же вернулся к исполнению своих обязанностей: задавать вопросы капитану тут явно было не принято.

Впрочем, у кого-то — вероятнее всего, у боцмана — все же возникли какие-то сомнения. Трап загудел под тяжелыми шагами, дверь дернули снаружи и, убедившись, что она заперта, принялись стучать — сначала кулаком, потом ногой, а потом, судя по грохоту и лязгу, чем-то железным — рукояткой пистолета, наверное. Стук сопровождался приглушенными толстой дверью воплями; впе-редсмотрящий, единственный из всей команды, кого Павел мог видеть, не подходя вплотную к амбразурам, окончательно наплевав на свои обязанности, теперь стоял спиной к носу катера и пялился на рубку, нерешительно теребя затвор автомата.

Капитан бросил на Павла полный злобного торжества взгляд, как бы спрашивая: ну и что ты теперь станешь делать? За спиной зазвенело разбитое стекло. Павел обернулся и увидел в круглом иллюминаторе двери красную от натуги и злости, свирепую физиономию боцмана. Лунихин выстрелил — физиономия пропала. Послышался протяжный вопль, а затем дробный грохот скатывающегося по крутым ступенькам тела.

— Майн готт! — воскликнул кто-то — судя по варварскому баварскому акценту, второй номер орудийного расчета, крысомордый золотушный Гюнтер.

Снизу по двери ударили из автомата, пули залязгали по металлу. Одна из них влетела в выбитый иллюминатор, щелкнула о потолок; противно взвизгнул рикошет, и под металлический дребезг и тихий звон бьющегося стекла в корпусе мертвой рации возникло круглое черное отверстие.

Катер тем временем миновал отороченные кружевом белой пены угрюмые береговые утесы и вышел в открытое море, где ему уже не грозило столкновение с берегом. Воспользовавшись этим, капитан оставил штурвал и с неожиданным при его комплекции проворством бросился на Павла. Лунихин расчетливо и жестоко ударил его рукояткой пистолета по вывихнутой челюсти, окончательно своротив ее набок. Издав мучительный крик боли, морской волк распластался на палубе, пачкая кровью свою шкиперскую бородку.

Оставшееся без рулевого судно снова, будто одержимое жаждой самоубийства, повернуло к берегу. Об этом возвестили раздавшиеся снизу встревоженные крики. Павел встал к рулю, направил сторожевик в открытое море и закрепил штурвал. Впередсмотрящий, заметив его маячащую в амбразуре физиономию, дал по капитанскому мостику очередь из автомата. Павел присел, спасаясь от пуль за неуязвимой для них броней, а потом выпрямился и выстрелил в смельчака из капитанского «вальтера». Матрос послушно завалился на бок, повиснув на леере, выпавший из мертвой руки автомат глухо лязгнул о палубу.

У моториста хватило ума заглушить судовую машину. Двигатель чихнул напоследок и замолчал. Катер продолжал медленно двигаться вперед по инерции. Топот и крики на палубе прекратились, и Лунихин представил себе, как немногочисленная команда, попрятавшись по щелям, настороженно наблюдает за рубкой, направив на нее стволы автоматов. Его приятели, Клаус и Гюнтер, наверное, тоже сменили скорострельную счетверенную зенитку на ручное оружие: по счастью, конструкция турели не позволяла разворачивать башню куда заблагорассудится, хоть на триста шестьдесят градусов, во избежание случайного попадания в рубку. Впрочем, Павел сомневался, что наводчик отважился бы открыть огонь по собственному судну, даже если бы мог: он не знал, жив ли капитан, а боцмана, который мог бы взять на себя ответственность и отдать приказ, больше не было.

В наступившей тишине было слышно, как хрипит и трудно возится на полу, пытаясь встать, капитан Блох. Павел помог ему, ухватив за шиворот, и толкнул в угол, подальше от прислоненной к переборке винтовки. Капитан застонал. Глаза у него слезились — видимо, изувеченная челюсть причиняла сильную боль, которая окончательно парализовала его волю.

— Стой смирно, и будешь жить, — пообещал ему Павел, беря с крышки железного рундука мятый жестяной рупор. — Ахтунг! — закричал он, выставив раструб рупора в разбитый дверной иллюминатор. — Внимание, прекратить огонь! Всем бросить оружие! Судно захвачено, капитан взят в заложники!

Слушая, как звучит его усиленный рупором голос, Павел невольно вспомнил Шлоссенберга. Тогда бригаденфюрер точно так же кричал в рупор, предлагая экипажу «триста сорок второго» сдаться и обещая сохранить жизнь. Он стоял на мостике медленно движущейся сквозь дым пожара субмарины, а Павел лежал на горячей палубе, сжимая в ладони скользкую от крови рукоятку бесполезного пистолета, слушал коверкающий русские слова чужой металлический голос и готовился подороже продать жизнь. В тот раз бригаденфюрер не захотел торговаться, но нынешние оппоненты Павла Лунихина казались пожиже — во всяком случае, до Хайнриха фон Шлоссенберга им было далеко.

— Повторяю, не стрелять! Всем бросить оружие! Внимание, мы выходим!

Он отступил от иллюминатора и, обернувшись к капитану, сделал повелительный знак стволом пистолета в сторону двери. Немного помедлив, изрядно полинявший за последние несколько минут морской волк на подгибающихся ногах добрел до двери и отодвинул щеколду. Павел укрылся за его широкой спиной, одной рукой прижимая к виску своего пленника ствол пистолета, а в другой держа рупор.

Дверь распахнулась. Кто-то явно непроизвольно, от нервов, нажал на спусковой крючок, выпустив короткую очередь, которая безобидно ушла в пасмурное север-ное небо.

— Не стрелять, болваны! — рявкнул Лунихин и негромко добавил, адресуясь к пленнику: — Ты хотя бы головой тряхни, сволочь, ведь продырявят же!

Это было сказано по-русски, но капитан, которому тоже не улыбалось быть расстрелянным на мостике своего катера своими же матросами, по собственной инициативе отчаянно замотал головой, подтверждая приказ Павла: не стрелять.

— Оружие за борт, шлюпку на воду! — повторил Лунихин. — Шевелитесь, или я пристрелю его прямо у вас на глазах!

Он прекрасно понимал, насколько сложна ситуация. По идее, воинский долг повелевал фрицам открыть огонь из всех имеющихся в наличии стволов, чтобы, принеся в жертву командира, уничтожить врага и спасти судно. Оставалось уповать лишь на растерянность оставшегося без руководства экипажа, который до сих пор, похоже, ни разу не сталкивался с реальным противником, да на въевшуюся в плоть и кровь дисциплинированной немчуры привычку беспрекословно повиноваться каждому, кто достаточно громко и уверенно отдает приказы.

И привычка оказалась сильнее, чем чувство долга и даже здравый смысл: автоматы один за другим полетели за борт, с бульканьем уходя на дно, и безоружные матросы неохотно закопошились внизу, спуская на воду надувную резиновую шлюпку с подвесным мотором. Скалистый берег темной неровной полоской маячил за кормой. До него было всего с четверть мили; катер слегка покачивался на пологой волне, и казалось, что берег то приседает, то привстает на цыпочки, стараясь получше разглядеть, что здесь творится.

Команда покинуть судно была выполнена с готовностью, говорившей о том, что матросы окончательно деморализованы и мечтают только об одном: поскорее отсюда убраться и забыть это происшествие как страшный сон. Или, наоборот, со временем художественно переработать его в лучших традициях военно-морского фольклора, превратив в эпическую балладу о героях-моряках. О том, какими словами они станут описывать сначала своему командиру, а затем и коменданту Шлоссенбергу кровопролитное сражение, которое проиграли одному-единственному беглому заключенному, никто из них пока, конечно же, не думал. Последним в шлюпку спустился чумазый моторист и сразу, наступая товарищам на ноги, полез на корму, к подвесному мотору. Матросов было всего пятеро; один из них, стоя во весь рост, держался рукой за ступеньку спущенного с борта металлического трапа, не давая легкому надувному суденышку отплыть, и с опасливым ожиданием смотрел на мостик.

— Вперед, — сказал Павел капитану, легонько подтолкнув его в ссутуленную спину. — Семь футов под килем. Передавай привет Шлоссенбергу. И не забывай, что ты у меня на мушке.

Капитан неловко спустился сначала на палубу, а потом и в шлюпку. Его бережно приняли на руки, усадили; подвесной мотор затрещал, лодка отвалила от борта и, описав дугу, волоча за собой пенные усы, запрыгала по поверхности моря, постепенно исчезая среди серых волн.

Проводив ее взглядом, Павел поставил пистолет на предохранитель, сунул его в карман шинели и направился в машинное отделение — нужно было посмотреть, что там начудил смекалистый моторист.

Моторист, впрочем, ограничился тем, что просто заглушил движок. Не обнаружив видимых повреждений, Павел вручную запустил мотор и под его солидное, раскатистое тарахтенье выбрался на палубу.

Он сделал всего пару шагов в сторону мостика, когда в размеренный стук судовой машины вплелся какой-то посторонний звук, живо напомнивший Павлу треск вгрызающегося в скалу отбойного молотка. Мысль о поломке двигателя улетучилась, не успев сформироваться до конца: посторонний звук повторился, на этот раз громче и отчетливее, и по броне палубной надстройки со звоном и лязгом забарабанили, высекая из пятнистого железа бледные искры, прилетевшие невесть откуда пули.

Инстинктивно присев, Павел огляделся и досадливо сплюнул: моторка возвращалась, лихо прыгая с волны на волну, и на носу ее торчал, плюясь свинцом, появившийся там будто по щучьему велению пулемет. Лунихину даже подумалось, что это другая шлюпка, но другой шлюпке тут было просто неоткуда взяться, разве что ее послал вдогонку Шлоссенберг. Потом он разглядел маячащую позади пулеметчика окровавленную бороду капитана и понял, что пулемет с самого начала лежал в шлюпке, накрытый брезентом, и, заполучив его, мстительный морской волк решил разом расквитаться за все — и за свою вывихнутую челюсть, и за поруганную честь, и за угнанный катер, и за трех членов команды, которым уже никогда не сойти на берег…

Павел машинально сунул руку в карман шинели, где по соседству с блокнотом убитого часового лежал «валь-тер» капитана, но тут же опомнился: на таком расстоянии в прыгающую по гребням волн верткую моторку из пистолета не попадешь, а отстреливаться из него от карабкающихся на борт немцев — нет уж, слуга покорный, это мы уже проходили…

Винтовка осталась на мостике. Конечно, лежа на мягком дне прыгающей, как блоха, шлюпки, пулеметчик вряд ли сумеет взять точный прицел, но патроны он тратит не жалея, и одна из пуль запросто может настигнуть Павла на трапе.

Значит, остается только одно.

Лунихин вскочил и под градом пуль опрометью бросился к орудийной башне. До него только теперь дошло, что счет времени идет на секунды. Если он замешкается, осваиваясь с незнакомой конструкцией немецкой счетверенной зенитки, и даст фрицам приблизиться к катеру вплотную, все будет кончено: шлюпка войдет в мертвую зону, где из пушки ее уже не достанешь, немцы заберутся на борт и после недолгого сопротивления возьмут незадачливого корсара буквально голыми руками. Таков, несомненно, был план капитана, и Павел поневоле переменил свое отношение к этой карикатуре на морского волка, проникнувшись уважением к человеку, который, как и он сам, сумел найти и использовать единственный имеющийся в его распоряжении шанс исправить безнадежное, казалось бы, положение.

Он плюхнулся на жесткое железное сиденье наводчика и повернул рукоятки. Башня начала плавно поворачиваться вправо, стволы задрались, норовя уставиться в зенит. Стоп, не туда! Павел завертел маховики в другую сторону, и орудие послушно повело пятнистыми, как шкура питона, тонкими стволами, отыскивая на поверхности моря цель.

Никем не управляемый катер с заклиненным штурвалом деловито тарахтел двигателем, уходя все дальше от подернутого туманной дымкой скалистого берега. Он шел полным ходом, но легкая надувная моторка двигалась намного быстрее. Она неумолимо приближалась; пулеметчик бил по катеру короткими злыми очередями, а Павел под лязг и грохот прыгающих по броне пуль бешено вертел рукоятки наводки, ниже и ниже опуская стволы и все время ожидая, что вот сейчас они наконец упрутся в ограничитель станины и остановятся, а невредимая лодка окажется в мертвой зоне, став для него неуязвимой.

В перекрещенном тонкими линиями кружке прицела мелькнул мокрый резиновый нос, над которым бились неровные вспышки дульного пламени. Павел нажал гашетку, орудие с грохотом содрогнулось, снарядная лента, конвульсивно дергаясь, поползла в дымящийся казенник. Море перед шлюпкой разом вскипело, выбросив к небу целый лес пенных фонтанов. Моторка задрала нос, пытаясь развернуться и уйти с линии огня, и исчезла в накрывшем ее шквале вырастающих один за другим дымных водяных столбов. В воздух полетели какие-то клочья и ошметки и, разваливаясь на лету, посыпались в море. Потом взорвался мотор; Павел заставил себя убрать ноющий от напряжения, превратившийся в закостеневший крючок палец с гашетки и, когда водяные столбы опали, а дым рассеялся, увидел на волнующейся, взбаламученной поверхности воды только вяло стреляющее коптящими огненными язычками пятно пролитого бензина да два или три черно-белых мячика — человеческие головы. К тому времени, когда Лунихин поднялся по трапу на мостик и обернулся, они уже исчезли. Павел вошел в рубку и, перешагнув через труп рулевого, положил ладони на рукоятки штурвала. Разрисованный камуфляжными полосами и пятнами сторожевой катер с белым крестом на серо-зеленом борту круто изменил курс и пошел вдоль береговой линии почти строго на север, к полярному кругу.

Командир ТК-342 Павел Лунихин снова вышел в море, и этот простой факт ему самому казался чудом, хотя в чудеса коммунист Лунихин по вполне понятным причинам не верил ни на грош.