Морской штрафбат. Военные приключения

Глава 12

Начальник артиллерийской разведки кавторанг Никольский оказался высоким, подтянутым человеком с тонким лицом потомственного интеллигента и седыми висками, резко контрастировавшими с его смоляной шевелюрой и обветренной кожей. Помимо него, к радости Лунихина, в помещении обнаружился и каперанг Щербаков. Когда Лунихин вошел, офицеры колдовали над картой, водя по ней кончиками цветных карандашей и сосредоточенно дымя папиросами. Накурили они так, что хоть коромысло вешай, из чего Павел сделал вывод, что это совещание с глазу на глаз началось уже давненько.

Иван Яковлевич, увидев остановившегося в дверях Павла, приветливо улыбнулся и подмигнул. Лунихин сохранил непроницаемое выражение лица: он был рад видеть бывшего командира, но помнил о своем нынешнем статусе штрафника и решил погодить с проявлениями радости, особенно в присутствии посторонних.

— Гражданин капитан первого ранга, — деревянным голосом начал он, — разрешите обратиться к гражданину капитану второго ранга!

Никольский поднял от карты изумленный взгляд, осмотрел Павла с головы до ног, как некую диковинку, и повернулся к Щербакову.

— Это еще что? — спросил он.

— Обращайтесь, — разрешил каперанг, пряча улыбку в уголках глаз.

— Гражданин капитан второго ранга, боец штрафного подразделения Лунихин по вашему…

— А! — воскликнул Никольский с явным облегчением. — Вон это кто! Да хватит, хватит уже! — отмахнулся он от порывавшегося закончить рапорт Лунихина. — Давай без этих лагерных штучек. Он у тебя всегда такой? — спросил он у Щербакова.

— Какой?

Никольский пошевелил пальцами, затрудняясь четко сформулировать вопрос.

— Ну, такой… правильный, что ли.

Щербаков невесело усмехнулся.

— Учителя у него были хорошие. У таких кто угодно правильным станет. Проходи, Павел, располагайся. Разговор к тебе имеется.

Лунихин вошел и остановился на разумной дистанции от стола, где была расстелена испещренная карандашными пометками карта: ему, штрафнику, видеть этот секретный документ вблизи наверняка не полагалось. А вдруг он опять угонит катер, на этот раз у своих, и драпанет к фрицам? Кто его знает, может, он как раз за этим и вернулся…

— Ну, чего стал, как засватанный? — спросил Никольский. — Подходи сюда, не укусим… А! — воскликнул он, что-то сообразив. — Брось, брось, прекрати! И откуда только такой обидчивый взялся… Здесь-то тебя никто в шпионаже не обвиняет! Экие мудрецы, — обратился он к Щербакову. — Человек в плену двух месяцев не пробыл, а у них уже и диагноз готов: шпион, диверсант, выпускник абвер-школы! Да если бы абвер так свою агентуру готовил, мы б ее голыми руками брали и в лукошко складывали безо всякого СМЕРШа.

— А может, меня еще до войны в университете завербовали? — проворчал Павел, подходя к столу. — У нас на факультете немцы часто гостили…

— Они до войны много где погостить успели, — помрачнел Никольский. — А мы их везде за руку водили и показывали дорогим гостям, где у нас что есть и как оно устроено. А они смотрели и запоминали, чтобы потом бомбы куда попало не швырять… Я, собственно, затем тебя и позвал. Ты ведь тоже у них в гостях побывал и, по слухам, многое увидел и запомнил. А?

Лунихин тяжело вздохнул и виновато развел руками.

— Так-то оно так, — сказал он. — План бункера, положим, могу нарисовать с закрытыми глазами. С береговыми укреплениями сложнее, туда мне экскурсий не устраивали, но их расположение я, пусть в общих чертах, тоже представляю. Я, граж…

— Но-но! — прикрикнул кавторанг.

— Я, товарищ капитан второго ранга, главного не знаю: где оно, это осиное гнездо! Сторожевик я у них угнал, это верно, и карта в рубке была, да что толку? Слепая она, без единого географического названия, даже крестика карандашного — вот он, дескать, дом родной, — и того нет!

— Ну, правильно, — вполголоса согласился Щербаков. — Судно небольшое, тихоходное, запас хода ерундовый — миль двести пятьдесят, от силы триста… Годится только для патрулирования небольшого участка побережья да сопровождения грузовых судов на небольшие расстояния. Встретил в море на подходах к базе и повел через шхеры… На что ему карта?

— А если штормом отнесет или еще какая оказия? — возразил Никольский.

— Разрешите? — встрял Лунихин. — Я так понимаю, что на это им плевать с высокого дерева. По ним лучше десяток сторожевых катеров потерять, чем рисковать тем, что карта попадет в чужие руки. Этот их Шлоссенберг — такая сволочь…

— Да, сволочь знаменитая, — задумчиво кивнул Никольский. — Как же, как же, наслышаны. Есть у фюрера такой любимчик с весьма богатым послужным списком. Из-под Москвы еле ноги унес, а теперь, стало быть, к нам пожаловал…

— Ага, — обрадовался Павел, — вот и подтверждение моего рассказа!

— Ну, это, положим, никакое не подтверждение, — остудил его радость кавторанг, — скорее уж наоборот.

— Как это? — не понял Лунихин. — Он же существует! А я что говорил?

— Да мало ли что ты там говорил, — отмахнулся Никольский. — То-то и скверно, что личность широко известная. Про того же Гитлера, например, тоже все знают, что он есть, существует. А кто тебе поверит, если ты скажешь, что он лично тебя допрашивал? Может, тебе нарочно назвали эту фамилию — Шлоссенберг — и отправили сюда, нам с Иваном Яковлевичем мозги керосинить. А Шлоссенберг в это время сидит где-нибудь в Африке или на Украине и в ус не дует… Ну-ну, не хмурься, это не я так думаю, а особый отдел, да и то — гипотетически… Так что насчет бункера, Павел Егорович? Так-таки и не представляешь, где он может находиться? Ты ж моряк, ты оттуда своими руками судно увел, неужто же ни одного ориентира не запомнил?

— Да товарищ кавторанг! — взмолился Павел. — Да поймите же вы, это же шхеры! Лабиринт! Какие там ориентиры, если это не берег, а бахрома, как у беспризорника на штанинах!

— Да, — вздохнул Никольский, разглядывая карту, — что бахрома, то бахрома.

— Ну, положим, ясно, что это в Норвегии, — продолжал Павел, тоже склоняясь над картой, — южнее полярного круга километров на сто — сто пятьдесят. Может быть, двести. То есть примерно вот тут.

Он взял подвернувшийся под руку красный карандаш и нарисовал на карте сильно вытянутый кривоватый овал, охватывающий приличный участок изрезанного фьордами побережья Норвегии.

— Да, — снова вздохнул Никольский, — толку, брат, от твоих разведданных…

— Бункер спрятан в боковой протоке, которая отходит от фьорда почти под прямым углом, — сказал Павел. — Береговые батареи расположены по обоим берегам главного русла, а протока с воздуха незаметна, потому что поперек нее натянута маскировочная сеть. Думаю, зимой ее можно было бы обнаружить. Немцам, наверное, на зиму приходится или убирать сеть, или сбивать с нее снег, чтобы она не оборвалась под его тяжестью…

— Ну и что? — сказал Никольский. — Ну обнаружим мы еще одну протоку… Мало их там, что ли? Да и до зимы мы ждать не можем. Видишь ли, твой рассказ, к сожалению, начинает подтверждаться.

— К сожалению?

— Увы. Неделю назад в Мурманск пришел очередной Пи-Кю — вернее, то, что от него осталось. Какой-то стервец спокойно, как в тире, расстрелял из-под воды четыре транспорта и один эсминец и так же спокойно ушел. При этом акустики с кораблей сопровождения в один голос клянутся, что не слышали шума винтов. А буквально вчера наш самолет-разведчик сфотографировал с воздуха идущую в надводном положении субмарину. Она сразу ушла под воду, даже не попытавшись его сбить. Снимок, естественно, далек от совершенства, но он позволяет с уверенностью утверждать, что очертания корпуса не совпадают с силуэтом какой-либо из известных нам моделей подлодок — немецких, наших или чьих бы то ни было еще. На палубе два каких-то непонятных объекта — один на носу, второй на корме. Они зачехлены, но по размерам смахивают на «биберы»…

— М-да, — глубокомысленно произнес Лунихин.

— А три дня назад в сопках был обнаружен и уничтожен немецкий парашютный десант. Взять живым и допросить никого не удалось, да это и ни к чему: у каждого при себе был аппарат для подводного плавания и утепленный гидрокостюм, так что комментарии, как говорится, излишни. Они пришли сюда разведать проходы в минных заграждениях, и это не первый случай. Остается только надеяться, что не было высадок, которые нам не удалось засечь.

Никольский снова вздохнул, а Иван Яковлевич суеверно поплевал через левое плечо.

— Словом, похоже, что твой рассказ подтверждается полностью, — заключил Никольский. — Для твоей реабилитации этих косвенных подтверждений маловато…

— Да плевал я на реабилитацию, — непочтительно перебил начальство Лунихин. — Катер доверили, и спасибо. Какая разница, лейтенант я или штрафник? Не в названии дело, главное, чтобы торпеды подвезли!

— Да, ты в нем не ошибся, — сказал Никольский Щербакову и снова повернулся к Павлу: — Так район приблизительно этот, ты не путаешь?

— Этот, — твердо ответил Павел. — Но — приблизительно. Плюс-минус сто километров. Эх, туда бы разведку послать! Они нам десант, и мы им десант. Так сказать, алаверды.

— Алаверды, — хмыкнул Никольский. — Соображаешь, даром что штрафник… Ну, раз ты такой сообразительный, пожалуй, открою тебе военную тайну: решение о заброске десанта уже принято.

— Я готов, — быстро сказал Павел.

— Э, нет, брат, — с усмешкой вмешался Щербаков, — так далеко наше доверие к тебе не распространяется.

— Ах да, я же сплю и вижу, как бы мне вернуться к Шлоссенбергу…

— Не в том дело. Просто ни к чему ты не готов, извини. Отощал, ослаб, да и специальность у тебя другая, а времени на подготовку нет.

— Когда? — спросил Павел.

— Самолет будет в воздухе через полтора часа. Тебя вызвали специально, чтобы перед вылетом еще раз уточнить район выброски. Задача у ребят простая: обнаружить объект, отметить на карте его местоположение и вернуться живыми.

— Да уж, проще не бывает, — усомнился Лунихин.

— Зато бывает сложнее, — заверил его снова помрачневший Никольский.

Он остался звонить в разведотдел флота, а Иван Яковлевич вышел проводить Павла.

— Ну, как ты там, штрафник? — спросил он, протягивая открытую пачку папирос. — В море-то скоро выйдешь?

— Если дадут торпеды, буду готов через пару дней, — закуривая, сказал Павел. — А там — как прикажут.

— И торпеды дадут, и приказ получишь, как только будешь готов, — пообещал Щербаков, тоже закуривая. — Что-то фрицы в последнее время зашевелились, отбоя от них нет.

— Так ведь лето, — усмехнулся Лунихин. — Летом даже мухи оживают, не говоря уже о жабах.

— Жабы, да… В такой ситуации, брат, ни одна блоха не плоха. А у тебя не блоха — целый, понимаешь ли, торпедный катер!

Павлу захотелось спросить, видел ли Иван Яковлевич этот катер, но он промолчал. Жаловаться не хотелось — это был, помимо всего прочего, далеко не лучший способ снискать расположение нового командира отряда торпедных катеров. Если бы Щербаков остался на этой должности, все было бы намного проще и понятнее. А с другой стороны, Иван Яковлевич его уважает и ценит не за красивые глаза, а потому, что знает, как умеет воевать командир ТК-342 Лунихин. Он это видел своими глазами, а новый командир отряда еще не успел насладиться этим впечатляющим зрелищем. Вот когда убедится, что под его начало попал не какой-то подозрительный, не до конца проясненный баклан, а настоящий моряк, тогда, может, и разговор у них начнется другой, и не придется ныть и канючить, выпрашивая каждую банку краски и каждый винтик. И воровать, когда прогнали взашей, так ничего и не дав, тоже не придется. И это хорошо, а то Федотыч со Свищом как-то уж очень ладно спелись и, когда в чем-то возникает нужда, уже не обращаются к командиру, а тихо, не спро-сясь, исчезают из расположения и так же тихо возвращаются — то с банкой графитовой смазки, то с какой-нибудь шестеренкой, а то и с кульком гречки… Скорей бы в море, пока эти архаровцы не засыпались!

— О чем думаешь, Паша? — спросил Иван Яковлевич.

— О торпедах, — ответил Лунихин.

…В светлых северных сумерках они сидели на камнях и, неторопливо покуривая, смотрели на залив. Мимо, почти неслышно из-за большого расстояния тарахтя мотором, прошел переоборудованный в сторожевик рыбацкий баркас. На мачте в полном безветрии вяло трепыхался красный флаг, с кормового флагштока свисал бело-голубой военно-морской. Сзади на буксире волочилась шлюпка; в ней кто-то сидел и тоже курил, поплевывая в кильватерную струю.

— Ну, что там в штабе-то слышно? — спросил Прокл Федотович.

— Да вот начальник артиллерийской разведки интересуется, куда третьего дня со склада пять банок шаровой краски подевались, — воспользовавшись уединением, сказал Павел. — Говорит, скоро меня командующий флотом на чай пригласит — посоветоваться, как бы это так сделать, чтоб с других торпедных катеров запчасти не пропадали.

— Другим новые со склада выдадут, а нам — шиш с маслом, — вздохнув, ответил боцман. — Жить-то как-то надо, командир!

— Смотри, Федотыч, попадетесь — огребете новый срок. Да еще вредительство какое-нибудь пришьют, все тогда попляшем.

— Авось не попадемся. А попадемся — знать, судьба такая. Никогда ведь наперед не угадаешь, где она тебя за глотку возьмет.

— Тоже верно, — в свою очередь вздохнул Павел, отчего-то вспомнив привезенный Волосюком нынче в обед ящик. — Слушай, Федотыч, а тротил-то вы куда девали?

Боцман пожал плечами.

— Куда было приказано — в машинное, стало быть, отделение.

— Черт, — сказал Лунихин, — вот не было печали! Взорвет нас этот свиномордый, как пить дать взорвет!

— Этот? — боцман равнодушно сплюнул в воду. — Нет, этот не взорвет. Я, Пал Егорыч, глаза его видел. Это ж вертухай, он сроду пороха не нюхал. Привык, понимаешь, что все кругом с головы до ног в дерьме, а он в шоколаде. А ныне что же получается — и он, как все? Да его чуть кондратий не обнял, когда он сообразил, что помирать-то вместе с нами придется! Нет, даже и не думай, нипочем не взорвет. Лейтенант — тот мог бы, потому что сопляк еще и цены собственной жизни не знает, орленок-комсомолец… А этот — ни за что. Сам не взорвет и лейтенанту не даст. Убьет, а не даст. Но, ежели сильно беспокоишься, — добавил он, помолчав, — можно Свищу сказать.

Он это дело в два счета оформит так, что комар носа не подточит. Тротил утопит или на берегу припрячет, камней в ящик напихает, и вася-кот. А если сержант хватится, с нас и взятки гладки: мы-то почем знаем, как ты ухитрился вместо тротила полный ящик камней с базы притаранить? Может, ты его, тротил свой, по дороге пропил и с нами не поделился…

— Не надо, — подумав, сказал Павел. — И вообще, прекращайте вы со Свищом эти свои дела. Ишь, снюхались старый с малым! Кончайте партизанить, вы не в тылу врага, тут кругом свои.

— Они-то, может, и свои, да только мы вроде чужих получаемся…

— Кончайте, — твердо повторил Павел. — Это приказ.

— Ну, раз приказ, значит, считай, кончили. Да и нужды-то особенной вроде уже нет. Что надо было, все достали. Теперь бы только торпеды да патронов для пулемета…

— Это будет, — пообещал Павел. — Что-что, а торпеды вам со Свищом воровать не придется.

— И слава богу, — сказал боцман. — А то я все думаю: как же мы ее попрем-то, такую махину?

Павел непроизвольно фыркнул, представив, как Федо-тыч и Свищ, спотыкаясь и сдавленно матерясь, волокут на плечах с базы неподъемно тяжелую торпеду. Боцман тоже хмыкнул, довольный тем, что его шутку оценили.

— Ну что, командир, утро вечера мудренее? — спросил он.

— Пожалуй, — сказал Павел и встал.

Где-то высоко-высоко прогудел самолет — судя по басистому звуку, бомбардировщик или транспортник. Павел невольно посмотрел на часы, хотя и так знал, что "самолет не тот: тот, о котором он думал, наверняка был уже очень далеко.

Адмирал Фридрих фон Ризенхофф обладал ярко выраженной, прямо-таки эталонной арийской наружностью — высокий, атлетического сложения блондин с твердыми, правильными чертами лица и серо-стальными глазами, которые при ярком дневном освещении отливали холодной голубизной. Он спустился с борта субмарины по легкому металлическому трапу и после обмена официальными приветствиями пожал бригаденфюреру руку. Его непромокаемый морской реглан отменно гармонировал с кожаным плащом Хайнриха фон Шлоссенберга, а разлапистая морская кокарда своим блеском решительно затмевала грозную эмблему СС, что украшала фуражку бригаденфюрера.

Шлоссенберг испытал легкий укол неприязни, осознав, что отныне так будет всегда. План фюрера начал осуществляться. Ризенхофф был первой ласточкой, означавшей, что скоро причалы подземного бункера перестанут пустовать, а многочисленные жилые помещения наполнятся людским теплом и шумом разговоров, которые ведут между собой вернувшиеся из похода подводники. Фридрих фон Ризенхофф и Хайнрих фон Шлоссенберг были равны по званию и положению, но только номинально. Отныне первую скрипку предстояло играть адмиралу — командиру расквартированного на базе отдельного отряда субмарин нового образца, который должен был стать стальным наконечником разящего копья, нацеленного в самое сердце русского Севера. Замысел подводной атаки на Мурманск принадлежал бригаденфюреру, но осуществит его Ризенхофф. Это он стяжает лавры победителя и благосклонность фюрера, а Хайнрих фон Шлоссенберг свою работу выполнил: бункер построен и готов принять и разместить до двух десятков субмарин с экипажами. Они будут уходить в море и возвращаться с победой, а бригаденфюреру СС Хайнриху фон Шлоссенбергу предстоит играть малопочтенную роль хозяина постоялого двора, в котором расквартирована воинская часть: поддерживать помещения в порядке и следить за тем, чтобы постояльцы ни в чем не знали отказа. Он — комендант, его дело — охрана, снабжение, соблюдение режима секретности, связь… да, и еще предстоит акция по уничтожению заключенных. Последние работы скоро завершатся, и в полосатых рабах полностью отпадет нужда.

Второстепенная роль Шлоссенберга была во многом определена выбором, который сделал фюрер, вверив командование отрядом адмиралу Ризенхоффу. Фридрих фон Ризенхофф начинал служить под командованием адмирала Канариса, когда тот еще не стал шефом абвера, и был достойным учеником прославленного флотоводца. На его счету было уже много побед, он был представлен фюреру, и тот лично вручил ему Железный крест — высший знак воинской доблести. Шлоссенбергу доводилось пересекаться с ним по службе, и он знал: лучшего выбора фюрер сделать не мог. Адмирал Ризенхофф был военным новой школы и сочетал острый ум и талант командира с отчаянной дерзостью, отличавшей его от представителей старшего поколения и весьма ими не одобрявшейся. Кого-то другого Шлоссенберг мог бы подчинить своему влиянию и отодвинуть на второй план, но Ризенхофф сам мог отодвинуть на второй план кого угодно; они друг друга стоили, и оба об этом прекрасно знали, относясь друг к другу с должным уважением, окрашенным легкой ревностью.

Стоя на причале, адмирал бросал по сторонам любопытные, изучающие взгляды, оценивая плоды трудов своего старого знакомого Хайнриха фон Шлоссенберга и покойного начальника строительства майора Штирера. При виде группы заключенных в полосатых робах, разгружавших прибывшую накануне баржу с горючим, его рот брезгливо искривился: ему, военному моряку, вряд ли когда-либо приходилось вплотную сталкиваться с этим аспектом войны, и соседство, пусть и кратковременное, с вшивыми гефтлингами его, разумеется, не радовало.

— Как прошло плаванье, Фридрих? — спросил Шлоссенберг.

Они были на «ты» уже не первый год, старательно поддерживая видимость приятельских отношений.

— Так же, как и всегда — тесно, душно и чертовски опасно, — небрежно ответил адмирал. — Ты ведь тоже прибыл сюда на субмарине, Хайнрих, а значит, понимаешь, о чем я говорю.

— О да! — Шлоссенберг рассмеялся. — Это путешествие я запомню на всю жизнь!

— Ну, мне говорили, что ты проявил себя весьма приличным моряком, — усмехнулся в ответ Ризенхофф. — И даже не просто моряком, а флотоводцем! Ведь это по твоей инициативе был атакован и взят на абордаж русский торпедный катер!

— Пустяк, — скромно улыбнулся Шлоссенберг, в последнее время не любивший вспоминать тот случай и все, что было с ним связано. — А что до тягот подобного путешествия, то мне почему-то казалось, что субмарина нового типа должна отличаться от той, что доставила меня сюда.

— И она отличается, поверь! — сверкнув серо-голубыми, истинно арийскими глазами, с воодушевлением подтвердил адмирал. — Это настоящее вундерваффе — чудо-оружие! Чтобы тебе было понятнее, о чем я говорю, приведу в пример маленькие учебные стрельбы, которые мы провели по дороге. Нам повстречался англо-американский конвой, и мы между делом, почти не отклоняясь от курса, пустили на дно четыре транспорта с оружием, техникой и продовольствием и один русский эсминец сопровождения. А они так и не поняли, откуда пришла смерть! Их гидроакустика оказалась бессильна, они нас просто не слышали!

— Превосходно, — восхитился Шлоссенберг, холодно отметив про себя, что Ризенхофф не преминул лишний раз его унизить, нарочно рассказав об одержанной мимоходом и без потерь солидной победе сразу после упоминания о стоившем жизней нескольким матросам нападении на такую мелкую дичь, как русский катер с пустыми торпедными аппаратами.

— Пустяк, — откровенно передразнивая его, сказал адмирал. — Повторяю, это — волшебное оружие, которое переломит ход военных действий здесь, на Севере, — сначала на море, а потом, если удастся осуществить твой план, то и на суше. Твой замысел просто великолепен, Хайнрих, недаром он так понравился фюреру. И наши субмарины наконец-то сделают его осуществимым. Они прекрасны, но это все-таки военные корабли, а не прогулочные яхты. Комфорта в них не больше, чем в старых моделях, и матросские подштанники пахнут ничуть не приятнее — их, как ты понимаешь, никто не потрудился модернизировать.

— О да! — с улыбкой повторил Шлоссенберг. — Во время того похода мне не раз приходило в голову, что войну можно выиграть, забросав русских этими зловонными тряпками.

— Боюсь, вдохновленные подсказанной тобой идеей, русские ответили бы тем же, — рассмеялся Ризенхофф. — С учетом их количества и истинно славянской нечистоплотности, это была бы катастрофа!

— Потому я и не стал ни с кем делиться этим замыслом, — кивнул Шлоссенберг.

— Кстати, о русских, Хайнрих, — все еще улыбаясь, вернулся к неприятной для хозяина теме адмирал. — Что стало с тем пленным русским моряком, которого ты захватил? Надеюсь, он оправдал твои ожидания?

— Увы, — развел руками бригаденфюрер. — В результате полученной в бою контузии у него случилась ретроградная амнезия, и я так и не успел понять, действительно он ничего не помнит или просто симулирует: этот мерзавец погиб при попытке к бегству.

— Вижу, тебя это огорчает, — с притворным участием сказал Ризенхофф. — Забудь о нем, Хайнрих! Мы вполне можем обойтись без него. Буквально за день до отплытия я говорил с фюрером. Он очень тепло отзывался о тебе. Более того, в разговоре со мной он лично согласился с твоими возражениями против планов бомбардировки акватории Кольского залива глубинными бомбами. Я, к слову, тоже с ними согласен. Вряд ли даже массированная бомбардировка проложит безопасные проходы в минных полях. Зато внимание русских она привлечет наверняка, и наш флот будет встречен всей мощью их оружия. Предложенное тобой нападение из-под воды представляется куда более эффективным. Взгляни!

Он указал на субмарину, с которой только что сошел. У нее были непривычные обводы корпуса и, насколько мог судить Шлоссенберг, более мощное палубное вооружение, чем у любой из старых моделей. Но первым делом внимание к себе привлекали два накрытых мокрым брезентом уродливых горба — один на носу, другой на корме, — которые даже взгляду сухопутного генерала СС представлялись какими-то лишними, инородными.

— Это «биберы», — сказал Ризенхофф. — Фюрер одобрил твою идею использовать их для разведки фарватера, и каждая из субмарин, которые прибудут сюда вслед за мной, будет нести такой же груз. Таким образом, Хайнрих, в нашем распоряжении окажется сорок одноместных субмарин-невидимок, которые проведут нас через минные заграждения, сорок мощных торпед, которые нанесут первый удар по кораблям и береговым укреплениям противника. Затем в дело вступят детеныши моей «Волчицы», — он снова с гордостью указал на стоящую у причала подлодку. — Идущие следом линейные корабли подавят огонь береговых батарей, расчистив дорогу для десанта, и в течение нескольких коротких часов Мурманск падет. Это твой план, Хайнрих, и я склоняю голову перед твоим талантом стратега! Давно пора показать этим старым перечницам из генштаба, как надо воевать! Фюрер по достоинству оценил твои заслуги. Это пока неофициально, но он ясно дал мне понять, что собирается поручить тебе командование наземной десантной операцией. Именно ты, Хайнрих, станешь тем человеком, который поднимет знамя Великого Рейха над руинами Мурманска и бросит русский Север к ногам фюрера!

— Мы сделаем это вместе, Фридрих, — сказал Шлоссенберг. Отдавая должное по-военному бесхитростной дипломатии собеседника, он тем не менее был польщен.

— Ты проделал отличную работу, Хайнрих, — продолжал тешить его самолюбие адмирал. — Этот бункер просто превосходен! Правда, когда сюда придут мои волчата, здесь станет довольно тесно…

Шлоссенберг пожал плечами, заставив кожаный плащ тихонько скрипнуть.

— Разница между этой норой и удобной, просторной гаванью такая же, как между твоей субмариной и прогулочной яхтой, — сказал он. — Зато здесь ты и твои волчата будете неуязвимы для русских, они не достанут вас ни с воздуха, ни с моря. Неуязвимы у причала, невидимы в море… Вместе с уже действующими в этом районе «волчьими стаями» вы полностью перекроете путь англо-американским конвоям, захватите полное господство на море и запрете русский флот в Кольском заливе. Доннерветтер, они сами снимут свои минные заграждения, потому что в акватории станет просто не повернуться! А когда мы ударим с воздуха и из-под воды, залив мгновенно превратится в адский котел!

— Аминь, — сказал Ризенхофф, снова ощупывая взглядом бетонные стены и своды, словно ища и не находя, к чему бы придраться. — Скажи, Хайнрих, а торпеды уже прибыли?

— Я ждал этого вопроса, — вздохнул Шлоссенберг, — и, к моему огромному сожалению, не могу ответить на него положительно. Транспорты с боеприпасами для твоих волчат начнут прибывать в ближайший порт только на будущей неделе, потом их баржами переправят сюда.

— Это огорчительно, но не слишком, — утешил его Ризенхофф. — Флотилия выйдет из порта только после того, как я дам радиограмму, подтверждающую готовность базы. Полагаю, я могу дать ее сразу же, как только размещу свой экипаж. Поход займет примерно столько же времени, сколько понадобится для доставки боеприпасов, и они прибудут практически одновременно. Это сэкономит немного времени, которое в противном случае пришлось бы потратить на транспортировку части торпед в хранилище и обратно на причал. Думаю, если не все, то хотя бы некоторые из субмарин придут сюда с пустыми торпедными отсеками и рапортами о потопленных вражеских кораблях.

— Помещения для экипажей готовы, ты можешь устроить своих людей в том, которое им больше придется по вкусу, — заявил Шлоссенберг. — И, раз уж мы заговорили о людях, у меня к тебе большая просьба, Фридрих. Постарайся свести контакты своих моряков с охраной бункера до необходимого минимума.

— Секретность? — усмехнулся адмирал.

— Увы! Война диктует нам свои законы. Да, Фридрих, секретность, будь она проклята! Я за нее отвечаю, и мне бы очень не хотелось, чтобы информация, которую нижним чинам вовсе незачем знать, свободно циркулировала между солдатскими казармами и матросскими кубриками. Охране ни к чему сведения об устройстве, вооружении и ходовых качествах твоих субмарин, а матросам не нужны лишние подробности, касающиеся планировки, расположения и системы охраны бункера. Русские не дремлют, а до того времени, когда пробьет час нанести основной удар, наше главное оружие — тайна.

— Ты можешь не беспокоиться на этот счет, — серьезно заверил Ризенхофф. — Предвидя твое пожелание и находя его вполне разумным и справедливым, я уже отдал соответствующий приказ. Думаю, взаимная неприязнь, издавна существующая между моряками и сухопутными кры… гм… войсками, будет весьма способствовать выполнению этого приказа и соблюдению столь милой твоему сердцу секретности.

— Надеюсь, в глубине души сам ты не питаешь этой неприязни, — рассмеялся Шлоссенберг.

— Ну что ты, Хайнрих! Подобные предрассудки — удел нижних чинов. Нужно же им чем-то тешить свое самолюбие! Мы с тобой делаем одно большое дело, а скоро плечом к плечу пойдем в бой, который, возможно, в корне изменит весь ход войны. Какая тут может быть неприязнь!

— Что ж, в таком случае мне не придется жалеть о приготовлениях, сделанных к твоему приезду. Твои апартаменты тебя ждут, как и горячая ванна…

— Ванна?! Хайнрих, ты — бог!

— Возможно. Увы, на очень ограниченном пространстве. Но оно в твоем полном распоряжении, Фридрих. Когда будешь готов — скажем, через час, — жду тебя у себя. Я за это время закончу кое-какие мелкие дела…

— Несомненно, секретные?

— Несомненно. Здесь все дела секретные, даже поход в ванную или то, чем мы займемся, когда я освобожусь.

— Звучит интригующе и в некотором роде даже двусмысленно…

— Никаких двусмысленностей, старина! Нас ждет бутылка хорошего французского коньяка. Их было две, но одну расстрелял мой главный инженер и старый друг Курт Штирер.

— До меня доходили отголоски этой грустной истории, — перестав улыбаться, сказал Ризенхофф.

— О, не сомневаюсь! Слава богу, фюрер не придал ей большого значения, удовлетворившись содержавшимися в моем рапорте объяснениями. А скандал мог получиться грандиозный. Еще бы, перестрелка между начальником строительства и комендантом строящегося секретного объекта!

— А причина?..

— Все тот же коньяк, вступивший в чересчур бурную реакцию с мозельским. Ну, и еще романтические бредни юности, от которых он так и не сумел избавиться: свобода, равенство, братство, гуманизм… Он сочувствовал заключенным, и в тот злосчастный вечер мы крепко поспорили на эту тему. Если бы я знал, что он так болезненно все это воспринимает, то не стал бы загонять его в угол. Но я погорячился, и он использовал оружие в качестве последнего аргумента. Знал бы ты, как мне его не хватает! Мы были дружны в юности, да и на строительстве без него как без рук.

— Сочувствую тебе, — сказал адмирал, — но советую поскорее выбросить его из головы. Мягкость, проявляемая к представителям низших рас, не имеет ничего общего с рыцарским отношением к побежденному противнику. Они подлежат истреблению, и количество страданий, которые им придется претерпеть в процессе этого истребления, не имеет значения. Тот, кто с этим не согласен, уже наполовину враг. А тот, кто стал на их сторону с оружием в руках, автоматически переходит в тот же разряд, что и они, и должен быть уничтожен вместе с ними без тени сожаления.

Выслушав эту лекцию, в которой вовсе не нуждался, бригаденфюрер указал Ризенхоффу путь в отведенные ему апартаменты, повторил приглашение и, распрощавшись с адмиралом у подножия ведущей на второй жилой уровень лестницы, быстрым шагом направился куда-то вглубь бункера через лабиринт узких коридоров и проходов, идущих фортификационным зигзагом и защищенных пустующими пока пулеметными гнездами. Охраны внутри бункера было еще меньше, чем прежде: скрыв побег своего пленника, Хайнрих фон Шлоссенберг вовсе о нем не забыл и выставил передовые дозоры на дальних подступах к объекту. Он сделал все, что мог, чтобы превратить бункер не просто в неприступную крепость, а в хитроумную ловушку, готовую захлопнуться при малейших признаках опасности. И теперь настало время посмотреть, что за дичь в нее угодила.