Морской штрафбат. Военные приключения

Глава 16

На обоих причалах подземной базы было людно, как на Александерплац во время большого праздника. Последняя из прибывших субмарин флотилии адмирала фон Ризенхоффа уже заканчивала швартовку; построенная в колонну по два команда предыдущей, слитно топоча грубыми матросскими башмаками, покидала пирс, направляясь в отведенный ей кубрик. Обтекаемые корпуса субмарин тускло поблескивали в свете сильных ламп, подвешенных на стальных решетчатых фермах, которыми был укреплен свод пещеры. Электрические огни дробились в черной воде каналов; украшенные изображением распростершего крылья орла черные боевые рубки радовали глаз военного человека полным единообразием. Субмарины стояли плотно, борт к борту и нос к корме, и при взгляде на это компактное скопище ощетинившегося стволами зенитных орудий смертоносного железа особенно остро чувствовалось, какая это сила.

На грузовом причале полным ходом шла разгрузка баржи, доставившей на базу боеприпасы. Там завывали электромоторы, звенели звонки, лязгало железо. Подвижная тележка кран-балки, похожая на ткущего сеть гигантского стального паука, с рокотом двигалась взад-вперед по направляющим; замасленные тросы, поблескивая, разматывались и снова наматывались на барабаны, извлекая из кажущегося бездонным трюма и перетаскивая на причал длинные черные тела торпед. Звучали тревожные отрывистые окрики, руки в испачканных черной смазкой рукавицах осторожно укладывали торпеды на вагонетки, и те по узким блестящим рельсам укатывались в подземное хранилище. На разгрузке трудились солдаты рабочей команды — негодный к несению строевой службы сброд, вид которого, хотя и в достаточной мере предосудительный, все же резал глаз не так сильно, как полосатые робы заключенных. Последних на объекте не осталось ни души: после завершения строительства их погрузили на старую баржу, вывели ее в море, и адмирал Ризенхофф любезно выполнил просьбу коменданта, приказав капитану флагманской субмарины торпедировать ржавое корыто с отработанным человеческим материалом из-под воды.

— Здесь действительно тесно, — перекрикивая шум, сказал адмирал бригаденфюреру фон Шлоссенбергу. — И мне очень не нравится спешка, с которой эти увальни разгружают баржу.

— Русские говорят: в тесноте, да не в обиде! — прокричал в ответ бригаденфюрер. Из-за шума говорить приходилось на весьма повышенных тонах, и, чтобы разговор не так сильно напоминал ссору, он сопроводил свои слова дружеской улыбкой. — Когда с причала уберутся все лишние, разгрузка закончится и останутся только часовые, здесь снова воцарится тишина и порядок! А что до спешки, то она вынужденная, Фридрих. На подходе еще одна баржа, и мне не хочется, чтобы она торчала снаружи как приманка для русских бомбардировщиков.

— Еще одна? — слегка удивился адмирал. — Судя по интенсивности поставок, Берлин ждет от нас настоящего чуда! Таким количеством торпед можно пустить на дно половину Кольского полуострова, не говоря уже о неприятельском флоте!

— Большие дела требуют основательной подготовки! — предпочел отделаться общей фразой бригаденфюрер. — Пойдем отсюда, Фридрих, здесь слишком шумно!

Адмирал кивнул, и они рука об руку покинули причальный ангар, поднявшись по металлической лесенке к двери, ведущей в жилые помещения бункера. Часовой, как обычно, приветствовал их нацистским салютом; Шлос-сенбрег лениво поднял ладонь на уровень плеча, а Ризенхофф ограничился вялым движением, похожим на то, каким отгоняют муху. Стальная дверь с лязгом закрылась за ними, разом отрезав посторонние звуки. Стали слышны доносящиеся из-за закрытых дверей по обе стороны коридора звонки телефонов, писк морзянки и похожий на пулеметные очереди треск пишущей машинки.

— Готовишь победные рапорты, Хайнрих? — с улыбкой спросил адмирал, внимание которого привлек последний звук.

— Поверь, я предпочел бы сейчас командовать танковой колонной дивизии «Мертвая голова», — почти не кривя душой, сказал Шлоссенберг. — Должность коменданта не по мне. Вся эта бесконечная переписка со штабными крысами, грызня с интендантами, бесчисленные бумаги, каждая из которых требует непременного и притом весьма срочного ответа в трех экземплярах! Я просто физически ощущаю, как обрастаю жирком, превращаясь в бюрократа в погонах.

— Это пройдет, как только будет назначен день десантной операции, — утешил его адмирал.

— Кстати, об операции, — сказал Шлоссенберг. — Мне показалось, что твои субмарины прибыли в количестве меньшем, чем ожидалось.

Ризенхофф поморщился.

— Тебе не показалось. Четыре до сих пор торчат на верфи из-за обнаружившихся буквально накануне отплытия неполадок, а еще две пропали во время недавнего шторма, который застиг их в открытом море по пути сюда. Об одной известно, что она погибла, столкнувшись с дрейфующей миной. Капитан в нарушение полученного приказа успел передать сигнал SOS, и шедшей неподалеку субмарине удалось взять на борт нескольких чудом уцелевших членов экипажа. О второй пока нет никаких известий, и я очень надеюсь, что она прибудет сюда в течение ближайших суток. Мне не нравится, что их всего тринадцать.

— Чертова дюжина? — иронически заломил бровь бригаденфюрер. — Я не знал, что ты так же подвержен суевериям, как и прочие моряки! Успокойся, Фридрих, ведь с твоим флагманом их не тринадцать, а целых четырнадцать!

— Всего четырнадцать, — поправил адмирал. Они поднимались по лестнице, ведущей на верхний жилой уровень, где по соседству располагались занимаемые ими помещения — роскошные апартаменты коменданта и такие же просторные, хотя и более скромно обставленные комнаты Ризенхоффа. — Всего четырнадцать, Хайнрих! Дело тут не в суевериях, а в том, что недостающие шесть субмарин — это сила, которой нам может не хватить в решающий момент.

— Ну, пока что по-настоящему потеряна только одна, — заметил фон Шлоссенберг. — Обидно, что она погибла в результате нелепой случайности, но такова суровая действительность войны. Шальная пуля, прилетевший невесть откуда вражеский снаряд или, как в данном случае, сорвавшаяся с якоря и дрейфующая по воле ветра и волн мина — от этого не убережешься, это — судьба… К тому же четырнадцать таких субмарин, как эти, да еще под твоим командованием — это грозная мощь, Фридрих! И я уверен, что русские будут выбиты со своих позиций раньше, чем найдут способ от нее защититься.

— Надеюсь, — пробормотал Ризенхофф.

Несмотря на то что был не меньше адмирала заинтересован в успехе общего дела, которое они выполняли плечом к плечу, бригаденфюрер фон Шлоссенберг испытал легкое злорадство при виде его хмурого, озабоченного лица.

В приемной навстречу им, щелкнув каблуками и склонив прилизанную голову, поднялся адъютант, до того лощенный, словно дежурил в приемной самого фюрера.

— Поступила радиограмма со сторожевого судна, сопровождающего баржу с торпедами, бригаденфюрер, — доложил он.

— Вот как? — рассеянно переспросил Шлоссенберг, нахлобучивая фуражку на один из растопыренных деревянных рогов торчащей в углу у входа вешалки. — И что же они сообщают?

— В радиограмме говорится, что конвой подвергся нападению русского торпедного катера, бригаденфюрер.

— Что?! — Шлоссенберг замер, придерживая на плече наполовину снятый плащ и не веря собственным ушам. — Русский торпедный катер в этих водах?! Они что, поголовно перепились?

— Шторм, Хайнрих, — вполголоса напомнил Ризенхофф. — Шторм был поистине дьявольский. Видимо, русского отнесло от его базы на расстояние, исключающее все шансы на возвращение. Несмотря на приличную скорость, у этих проклятых катеров очень небольшой запас хода, и это нападение — не более чем жест отчаяния, просто красивое коллективное самоубийство… Чем оно закончилось? — спросил он у адъютанта.

— Полагаю, этот болван, капитан сторожевого катера, сообщает, что русский был расстрелян в упор после того, как утопил баржу с торпедами, — сквозь зубы предположил бригаденфюрер. — Дьявол, до чего досадно!

— Осмелюсь возразить, бригаденфюрер, — снова наклонив прилизанную голову, предельно корректным тоном произнес адъютант. — Торпедной атаки не последовало, русские пытались захватить наше сторожевое судно, но не рассчитали своих сил и были частично перебиты. Остальные сдались в плен, торпедный катер взят в качестве трофея.

— Им повезло так же, как когда-то тебе, Хайнрих, — заметил адмирал. — Если бы у русского катера остались торпеды, наш бравый капитан сейчас делился бы впечатлениями с сельдями и крабами на глубине ста метров.

— Пожалуй, — задумчиво согласился Шлоссенберг. — Пленные — это очень кстати. Как будто сама судьба посылает их мне взамен того мерзавца, что погиб, пытаясь бежать. И как раз в преддверии операции, когда сведения об обороне русских нужны буквально как воздух!

— Представляю, как это было, — почти мечтательно произнес Ризенхофф. — Этот русский капитан — отчаянный парень! Нападение было предпринято с единственной целью — добыть горючее на обратную дорогу. Захватить наше судно, погрузить на него столько бочек, сколько поместится, взять свой катер на буксир, расстрелять баржу и спокойно идти на север вдоль побережья под флагом рейха… По своей отчаянной смелости этот замысел напоминает мне то, как действовал адмирал Канарис, когда еще выходил в море!

— И как действуешь сегодня ты, его достойный ученик, — польстил ему бригаденфюрер. — Пленные уже начали говорить? Впрочем, о чем я, это же русские…

— Один из наших матросов немного говорит по-русски, — доложил адъютант. — Пленных допросили. Их показания полностью совпадают с предположениями господина адмирала…

— Ну, еще бы, — слегка надменно усмехнулся Ри-зенхофф.

— Еще они сообщили, что за несколько часов до нападения на наш грузовой конвой подстерегли в тумане и торпедировали субмарину незнакомой, новой для них конструкции, шедшую в надводном положении под нашим флагом. Ее бортовой номер…

Он наклонился, шурша листками блокнота у себя на столе.

— Не трудитесь, — резко перебил его снова помрачневший адмирал, — этот номер мне отлично известен. Бедняга Майзель! Пройти такой путь и погибнуть в двух шагах от базы, наскочив в тумане на торпеду заблудившегося русского! Какая несправедливость!

— Майзель? — наморщив высокий лоб, переспросил фон Шлоссенберг. — Что-то знакомое. Майзель, Майзель… — Он едва заметно вздрогнул, нахмурился и отрывисто спросил у адъютанта: — Это все?

— Почти, бригаденфюрер. Капитан сообщил, что рация повреждена, а на борту пожар, после чего связь оборвалась — видимо, вследствие поломки аппаратуры.

— Этот русский смельчак основательно их потрепал, — вставил Ризенхофф и вздохнул: — Ах, Альфред, Альфред! Надеюсь, морские черти станут для тебя лучшими учителями, чем я. Позволить утопить себя грязному русскому корыту с единственной торпедой на борту! Доннерветтер!

— Но они хотя бы передали свои координаты? — спросил Шлоссенберг.

— Да, бригаденфюрер. Они примерно в одном часе хода отсюда, практически рядом.

— Проклятье, — пробормотал Хайнрих фон Шлоссенберг. — Баржа за это время не успеет разгрузиться!

— Ничего страшного, Хайнрих, — сказал Ризенхофф. — Они подождут у внешнего причала, под защитой маскировочной сети. Не торчать же им у входа во фьорд! Откуда нам знать, что русский катер был один?

Шлоссенберг суеверно поплевал через левое плечо. Даже один русский катер, появившийся в окрестностях бункера, — это было чересчур много. Кроме того, ему не нравилось, что капитан Альфред Майзель, командир той самой субмарины, что доставила его сюда, погиб именно при таких обстоятельствах: снова русский торпедный катер, снова надводное столкновение, только итог на этот раз получился иным — у русского в запасе, как туз в рукаве, оказалась неиспользованная торпеда, которая и решила дело. Это напоминало удачную попытку взять реванш; в действительности ничего подобного просто не могло быть, но отделаться от навязчивой мысли о том, что в этой истории слишком много совпадений, оказалось нелегко.

Он наконец снял и отдал адъютанту плащ. Лейтенант пристроил его на вешалку и помог раздеться адмиралу, после чего, получив приказ подать кофе, принялся возиться у сейфа, доставая оттуда и расставляя на столе все необходимое для сложного процесса приготовления упомянутого напитка — проволочную подставку, спиртовку, медную турку, фарфоровую банку с молотыми зернами, сахарницу. Кофе был подан в сверкающем серебряном кофейнике, на серебряном же подносе и сервирован по наивысшему разряду. Правда, на столе не оказалось сливок; бригаденфюрер извинился, посетовав на тяготы военного времени; адмирал его успокоил, заявив, что предпочитает употреблять кофе без сахара и сливок. Несмотря на уютную обстановку и чарующий, мирный аромат, исходивший от курящихся горячим паром изящных фарфоровых чашек, застольная беседа не клеилась: каждый думал о своем, и мысли у обоих были не особенно веселые.

Адмирал Ризенхофф сожалел о потерянных субмаринах — как тех двух, что погибли по пути на базу, так и тех, что остались на верфи. Четыре субмарины, восемь «биберов» — целое подразделение, которое не вступит в бой из-за каких-то там неполадок в цепях питания. Неполадки! В военное время тех, кто повинен в подобных происшествиях, надо публично вешать, чтобы другим было неповадно работать спустя рукава. А что, если те же самые неполадки возникнут и у остальных субмарин — в открытом море, на глубине семидесяти метров, а то и в бою?! Судьба капитана Альфреда Майзеля и его наскочившего на дрейфующую мину коллеги тоже наводила на невеселые раздумья, служа неопровержимым свидетельством того, что улучшенные технические характеристики вовсе не делают субмарины такими неуязвимыми, как хотелось бы думать их создателям. Шальная мина, которую сорвало с якоря где-то у черта на рогах, русский торпедный катер, по невероятному стечению обстоятельств оказавшийся там, где его просто не могло быть, — всего две из великого множества чреватых смертельной угрозой случайностей, подстерегающих субмарину в открытом море, и обе произошли в первом же походе! И, что бы там ни говорил Хайнрих, на базу из Германии пришло именно тринадцать субмарин — чертова дюжина. Как тут не думать о дурном предзнаменовании?

Бригаденфюрера Хайнриха фон Шлоссенберга, в свою очередь, терзали предчувствия — неясные, но при этом самого дурного свойства. Разумеется, когда идет война, о покое и безопасности лучше всего забыть. И чем выше твое положение, чем важнее доверенное тебе дело, тем сильнее беспокойство и тяжелее груз ответственности. Но здесь, вдали от линии фронта, где от бригаденфюрера и его подчиненных, казалось бы, не требовалось ничего, кроме четкого выполнения своих обязанностей, то и дело повторяющиеся случаи частичной потери контроля над ситуацией вызывали не только досаду, но и тревогу. Все это были единичные мелочи, разделенные большими временными интервалами, но, если взглянуть на ситуацию ретроспективно, они так и норовили выстроиться в цепочку, каждое звено которой было неразрывно связано с предыдущим. Начало ей было положено в тот день, когда бригаденфюрер приказал командиру субмарины капитану Майзелю всплыть и атаковать в надводном положении случайно встреченный в море русский катер. Это была ошибка, последствия которой преследовали его по сей день, на протяжении уже целого года. Он уговаривал себя, что это не последствия — они остались в прошлом, похороненные на каменистом плато вместе с останками несчастного Курта Штирера и убитых в перестрелке с русским десантом солдат береговой охраны, — а всего лишь призраки, рожденные нечистой совестью. В самом деле, это же обыкновенная паранойя! Капитан Майзель атаковал и взял на абордаж русский торпедный катер, а по прошествии целого года сам был атакован и пущен на дно таким же катером — ну и что из этого следует, кроме того, что идет война, а русские широко и, надо признать, весьма успешно используют в боевых действиях на море торпедные катера? Если повсюду искать странные совпадения и мистические знаки, можно поверить во что угодно — например, в то, что трещины в бетоне опорной колонны главного портала образуются не в результате ошибок проектировщиков и строителей, а по воле мстительного призрака невинно убиенного майора Штирера. Это скользкая дорожка, и она может завести далеко, в места, откуда редко возвращаются…

Несмотря на доводы рассудка, беспокойство не унималось, и бригаденфюрер испытал облегчение, когда адмирал, допив кофе, засобирался к себе, ссылаясь при этом на необходимость провести совещание с командирами прибывших на базу субмарин. У Хайнриха фон Шлоссенберга тоже хватало неотложных дел, но он позволил себе небольшую отсрочку, во время которой неторопливо выкурил сигарету, рассеянно думая о разных пустяках — например, о том, как использовать трофейный русский катер в предстоящей операции в Кольском заливе. Если пленные начали говорить, это добрый знак: теперь они не остановятся, пока не выложат все, что знают. Вооружившись этими знаниями, на катере можно будет провести глубокую разведку, а потом, во время атаки, использовать его в качестве брандера — начинить взрывчаткой и направить в самую гущу вражеского флота, как это неоднократно делалось на протяжении многовековой истории морских войн…

Идея была пустяковая, чересчур мелкая в сравнении с впечатляющими масштабами предстоящей операции, но какое-то время бригаденфюрер просто для развлечения так и этак вертел ее перед мысленным взором, как новую игрушку, не подозревая, что мысль об использовании брандера пришла в голову не ему одному.

Большегрузная самоходная баржа с неторопливой уверенностью, свойственной всем без исключения судам с большим водоизмещением и тихим ходом, резала тронутым ржавчиной округлым носом спокойную, синюю, как аквамарин, воду фьорда. Она была доверху загружена торпедами. Когда это обнаружилось, неясный, фантастический план Павла Лунихина, возникший после допроса капитана немецкого сторожевика, начал обретать более или менее четкие очертания. Затея по-прежнему смахивала на самоубийство, но теперь в ней появился смысл, а главное, она больше не выглядела неосуществимой.

У штурвала баржи стоял преисполненный осознания важности возложенной на него миссии Свищ. Его кое-как отмытая от машинного масла рябая физиономия была затенена лаковым козырьком грязной фуражки с немецкой военно-морской кокардой, черный бушлат с чужого плеча болтался, как на вешалке, зато шитые серебром нарукавные шевроны бросались в глаза даже издалека. На носу баржи, на самом видном месте, были рядком выложены накрытые брезентом трупы, изрешеченная пулями ходовая рубка скалила кривые стеклянные клыки разбитых иллюминаторов, на кормовом флагштоке вяло трепыхалось красно-черно-белое полотнище нацистского флага.

Отправляя моториста на этот пост, представлявшийся ему самому наиболее опасным, Павел мучился не столько сомнениями, сколько угрызениями совести. Впрочем, кто-то все равно должен был провести баржу через извилистый фарватер, а Свищ вызвался на это рискованное дело сам, причем с видимым удовольствием. Он напоминал мальчишку, которому наконец-то представился случай порулить «эмкой», а что до риска, то его Свищ просто не принимал в расчет: живы будем — не помрем — вот и весь ответ, который Павел получил на свое предложение в последний раз хорошенько подумать. Кажется, моторист и сам поверил в им же сочиненную байку о каком-то заговоре, будто бы хранящем «триста сорок второй» от любой беды, и воспринимал происходящее как очередное захватывающее приключение, о котором потом можно будет месяцами рассказывать на базе. Лунихин подозревал, что это бравада, но такие детали уже не имели значения: главное, что парень не трусил.

Пятнистый бронированный катер береговой охраны следовал за баржей. Павел вел его, дисциплинированно соблюдая дистанцию, предписываемую правилами судоходства. Стальной немецкий шлем давил на голову, от прошитой пулями окровавленной шинели разило сырым сукном и чужим потом. За разбитыми иллюминаторами проплывали изгибы скалистых берегов, и было трудно поверить, что это происходит наяву. Он давно хотел сюда вернуться, но не особенно верил, что это произойдет. И уж конечно, не рассчитывал, что все случится вот так — с бухты-барахты, без авиации, кораблей, десанта, в одиночку и с единственной торпедой на борту. «“Бибер”, — подумал он с невеселой усмешкой, — как есть “бибер”!»

На борту субмарины, которую они утопили утром, «би-беров» было целых два. Здесь, на огромном расстоянии от линии фронта и ближайшей советской базы, этим оснащенным ядовитым жалом одноместным малюткам было совершенно нечего делать. Самостоятельно добраться до театра военных действий они не могли, а значит, безумная затея, о которой Шлоссенберг рассказывал инженеру Штиреру, не отменилась: немцы действительно собирали силы для тайного проникновения вглубь Кольского залива и атаки на Мурманск.

На носу катера стоял Ильин. Отставной карикатурист выглядел так, словно решил сменить род занятий, подавшись из художников в драматические артисты. Он красовался в полном обмундировании немецкого матроса; на голове тускло отсвечивал такой же, как у Павла, стальной шлем, ноги были широко расставлены, а локти сжимающих висящий поперек живота немецкий автомат рук оттопырены — ни дать ни взять несущий караульную службу фриц, так бы и врезал по нему длинной очередью. В отличие от бесшабашного Свища, Виктор Иванович заметно дрейфил, но изо всех сил старался скрыть это от окружающих. Во время захвата сторожевика он показал себя неплохо — по крайней мере, не прятался за чужие спины, спас жизнь мотористу и открыл персональный счет убитым фрицам, — но сейчас все было совершенно иначе, и Павел не знал, может ли положиться на него до конца. Впрочем, в этом спектакле Ильину была отведена роль статиста, с которой он пока что справлялся.

В наспех отмытой от крови башенке счетверенной зенитной установки с виду тоже было все в порядке. В кресле наводчика сидел боцман Свиридов, чья обветренная седоусая физиономия в сочетании с немецкой каской смотрелась довольно комично. Зато сержант Волосюк, вызвавшийся изображать второй номер орудийного расчета (поскольку это было куда безопаснее, чем, как Ильин, торчать на виду у всех, напрашиваясь на пулю), обрядившись в немецкую униформу, стал еще больше, чем обычно, напоминать Павлу блокового надзирателя Хайнца. Лунихин едва не сказал этого вслух, обнаружив, что единственная трофейная шинель, в которую с грехом пополам удалось втиснуться дородному сержанту, украшена унтер-офицерскими нашивками. Он промолчал — не из страха, естественно, а только потому, что не хотел лишний раз трепать нервы Волосюку, который и без того напоминал гранату с разболтавшейся чекой.

Бой за немецкий сторожевик, как и все прочие боевые действия, в которых доводилось принимать участие «Заговоренному», сержант пропустил, по обыкновению отсиживаясь в относительной безопасности машинного отделения на своем ящике с тротиловыми шашками, в обнимку с динамо-машиной. Выбравшись наружу после того, как прекратилась стрельба, и убедившись в том, что и на этот раз все кончилось благополучно, Волосюк было воспрянул духом. Он, как, впрочем, и весь экипаж, за исключением разве что старлея Захарова, не сомневался в том, что, наполнив баки и взяв про запас столько горючего, сколько удастся погрузить на катер, Лунихин поведет «триста сорок второй» на северо-северо-восток, домой. Павел был вынужден его огорчить — опять же, как и весь экипаж.

Ильин молча подчинился приказу — он был человеком штатским, мягким, ничего не смыслящим ни в стратегии, ни в тактике, но при этом дисциплинированным и сознательным — в том смысле, что он хорошо знал и свое место на войне, и свою цену как боевой единицы и предпочитал поэтому подчиняться приказам людей, которые могли распорядиться его умениями и жизнью лучше его самого.

Васильев только крякнул, но возражать не стал. В отличие от Ильина, он был настоящим матросом, призванным на срочную службу за полгода до начала войны, и не имел дурной привычки митинговать на палубе, тем более что в военное время наградой красноречивому оратору вместо оваций аудитории может стать пуля. С ним проблем не ожидалось — так, по крайней мере, казалось Павлу.

Свищ, разумеется, промолчать не мог. Выслушав командира, он ударил шапкой о палубу и выдал коронный номер, отстучав по гулкому железу лихую чечеточную дробь стоптанными каблуками своих кирзовых сапог. «Ай да Егорыч! — воскликнул он. — Вот это партия!»

«А много ли на кону?» — хмуро крутя седой ус, поинтересовался боцман. «Много, — ответил Павел. — Выиграешь — не унесешь». — «Вот этого-то я и опасаюсь — не унесу», — честно признался Прокл Федотович и этим многозначительным замечанием ограничил свое участие в дискуссии.

Зато Волосюк, слегка ошалев перед лицом столь единодушного стремления ценой нечеловеческих усилий покончить с собой, толкнул целую речь, смысл которой сводился к тому, что все это чистой воды провокация, затеянная с целью перебежать на сторону немцев, и что он этого безобразия не допустит, воспрепятствовав ему всеми имеющимися в его, сержанта Волосюка, распоряжении средствами. Как к последней инстанции он воззвал к старшему лейтенанту, своему коллеге и непосредственному начальнику, и тот огорошил его, выразив свое полное согласие с командиром катера. «Мы на войне, — напомнил он сержанту. — Нам представился уникальный случай нанести противнику тяжелый урон, и, если мы не воспользуемся выпавшим шансом, это будет измена». Он нацелился привести ряд примеров героизма советских людей, о которых прочел во флотской многотиражке, но Павел, своевременно угадав это намерение, красноречиво постучал пальцем по циферблату часов, и старлей благоразумно отложил политзанятие до более подходящего момента. «Выполняйте приказ, сержант! — рявкнул он, поведя дулом автомата. — Иначе — по законам военного времени». Волосюк подчинился, пригрозив составить рапорт на имя майора Званцева, что и было ему охотно позволено — очевидно, Захаров, как и Павел, сильно сомневался, что у сержанта когда-либо появится такая возможность. Теперь он, переодетый в немецкую форму, пугливо озираясь по сторонам, притаился за броневым щитом зенитной установки. Надежды на него не было никакой, и Павел хотел только одного: чтобы он, как и прежде, не путался под ногами. Проще всего было бы оставить его на привычном месте, в машинном отделении «триста сорок второго», но Волосюк впервые за все время их знакомства предпочел оказаться в гуще событий — затем, надо полагать, чтобы проследить за подконвойными, воспрепятствовав им сдаться в плен первыми и указать на него как на сотрудника НКВД.

«Заговоренный» шел за сторожевиком на буксире. Баки его были залиты под пробку, бочки с горючим загромождали каждый свободный квадратный сантиметр кубрика и машинного отделения, но машина по вполне понятным причинам не работала. Рулевой Васильев в немецкой каске и немецком же бушлате стоял у штурвала, попыхивая немецкой сигаретой и часто сплевывая за борт прилипшие к языку табачные крошки. Укрытый брезентом старлей Захаров притаился в пулеметной турели, и Павел молил Бога, чтобы этот сопляк, в последнее время все чаще напоминавший ему Свища своим стремлением доказать, что он не хуже других, не провалил все дело, раньше времени выскочив из укрытия и резанув по фрицам из так полюбившегося ему спаренного пулемета.

Панорама отвесных скалистых берегов разворачивалась перед ними с величественной неторопливостью. Со своего места Павел видел, как стоящий у штурвала баржи Свищ восхищенно вертит головой. Места здесь и впрямь были красивые, но Лунихин очень сомневался в том, что после победы когда-нибудь захочет снова вернуться сюда, — уж очень дорого далось ему первое знакомство со здешними пейзажами, да и нынешний визит в эти края мало напоминал увеселительную прогулку.

Среди камней замигали ослепительно яркие даже при дневном свете вспышки — береговая батарея запрашивала опознавательный сигнал. Павел покосился на капитана сторожевика; немец помедлил, а потом все же положил ладонь в испачканной подсохшей кровью перчатке на рукоятку сигнального прожектора. Металлические шторки ритмично защелкали, послав ответную серию вспышек. Момент был острым; на месте немца старлей Захаров, да и сам Павел, наверняка дал бы неверный сигнал, вызвав огонь на себя. На этот случай Саша Васильев имел приказ запускать мотор, торпедировать баржу и уходить — если получится, конечно. Павел понимал, что этот приказ невыполним и что успех затеянной им авантюры сейчас целиком и полностью зависит от стоящего рядом с ним на мостике фрица, но ничего не мог с этим поделать.

Прожектор береговой батареи утвердительно мигнул один раз и выключился, оставив напоминанием о себе тающее зеленоватое пятно на сетчатке глаз. Залпа не последовало; украдкой переводя дух, Лунихин покосился на немца. Тот наверняка на что-то рассчитывал, вынашивал какой-то план спасения. Смерть под перекрестным огнем береговых батарей в этот план, разумеется, не входила, но ухо следовало держать востро, не упуская пленника из вида. Умнее всего было бы его пристрелить прямо сейчас; немец вдруг испуганно оглянулся на Павла, и по его глазам Лунихин понял, что и ему такая мера кажется наиболее разумной и вероятной, хотя и наименее желательной. Да, в интересах дела фрица следовало пристрелить, а еще лучше — тихо зарезать, да вот беда: рука не поднималась.

Павел оглянулся. «Триста сорок второй» по-прежнему тащился за сторожевиком на буксире, слегка рыская носом в кильватерной струе. Спущенный флаг печально поник, рубка со звездой и пулеметная турель были испещрены пробоинами и вмятинами от попаданий, на мостике торчал некто в черном бушлате и стальной каске. Васильев помахал Лунихину рукой и дурашливо отдал честь. Это неуместное веселье Павлу не понравилось, поскольку было признаком нервозности.

Прокл Федотович курил, с удобством расположившись на ковшеобразном железном сиденье наводчика. Курил он, по обыкновению, могучую козью ножку, и Павел уже не впервые пообещал себе, если все обойдется, устроить ему выволочку, поинтересовавшись, где он видел немца с газетной самокруткой.

Волосюк скорчился за щитом, обеими руками прижимая к груди немецкий автомат и втянув голову в плечи, так что сверху казалось, что головы на самом деле нет и что рядом с Федотычем сидит чучело, муляж, состряпанный из набитой чем попало унтер-офицерской шинели и нахлобученной сверху каски. Не ко времени и не к месту вспомнилось, как Свищ, напутствуя сержанта перед предстоящим боем, говорил: «Чего ты переживаешь, чудак-человек? Тебе радоваться надо, Бога за командира молить! Ведь нам, ежели дело выгорит, ничего, кроме отправки в нормальные войска, не светит, да и то если фриц удачно покалечит. А тебе с лейтенантом и почет, и слава, и орден на грудь — все, как полагается, чин-чинарем. Может, даже Героя присвоят… Неужто неохота перед девками звездой на груди покрасоваться?»

Как ни странно, именно эта нарисованная шутливым, с подковыркой тоном перспектива отчасти примирила сержанта с происходящим. Конечно, несмотря на тон, она не содержала ни словечка неправды, но нужно было быть полным идиотом, чтобы всерьез рассчитывать вырваться живым из этой западни. Неужели Волосюк до сих пор сохранил по-детски наивную веру в свою исключительность, благодаря которой все самое плохое может случиться с кем угодно, но только не с ним?

Павел поймал себя на том, что не знает, как зовут сержанта, и выкинул эту чепуху из головы: назови тупого хряка хоть Ботвинником, все равно чемпионат мира по шахматам ему не выиграть…

Справа по борту открылось узкое устье затянутой маскировочной сетью протоки. Свищ высунулся в открытую дверь ходовой рубки, и Павел махнул ему рукой через разбитый иллюминатор: поворачивай! Баржа начала неторопливо заносить влево широкую корму — увы, слишком рано для того, чтобы этот выполненный неопытным рулевым маневр остался безнаказанным. Павел открыл и тут же закрыл рот, с трудом поборов искушение закрыть заодно и глаза: кричать бесполезно, Свищ все равно не услышит, а если услышит, то предпринятая им попытка выправить курс лишь усугубит ситуацию.

— О майн либер Готт! — чуть слышно ахнул немец, деливший с Павлом мостик.

Стальной борт с грохотом задел каменный бок отвесной скалы. Баржа продолжала с прежней неторопливой, тупой уверенностью забравшегося в посудную лавку бегемота двигаться вперед, со страшным скрежетом скребя правым бортом по камню. На палубу градом сыпались обломки; огромный валун, способный пробить палубный настил и рухнуть в набитый торпедами трюм, с оглушительным всплеском упал в воду за кормой, подняв целую тучу брызг. Павлу показалось, что сквозь гул моторов и адский шум столкновения пробивается прочувствованный мат горе-рулевого. Впрочем, штурвал Свищ не бросил; ему даже удалось разминуться с противоположным берегом протоки, и Павел с облегчением перевел дух: пронесло.

Свищ завертел штурвал, и вскоре на палубу, накрыв стоящего на носу Ильина, легла пятнистая тень маскиро-войной сети. Слева по борту показался прилепившийся к скале хорошо знакомый дот. На колючей проволоке сохло серое солдатское белье, над плоской крышей поднимался, путаясь в маскировочной сети, легкий белесый дымок, и, как обычно, слышалось сводящее с ума, ненавистное пиликанье губной гармошки. При виде процессии, которую замыкал плененный русский катер, из дота высыпали немцы — замахали руками, радостно, как дети, прыгая на вырубленных в скале крутых ступеньках и что-то неразборчиво вопя. Ильин, а вслед за ним и стоявший на мостике «трофейного» катера Васильев помахали им в ответ. Павел оглянулся. Прокл Федотович пристально смотрел на дот, рука его лежала на рукоятке маховика наводки, но беспокоиться не стоило: нервы у боцмана были крепкие и здравым смыслом Бог и родители его не обделили.

Баржа скрылась за изгибом протоки — на этот раз, к счастью, без происшествий. Павел немного беспокоился о Свище, поскольку точно знал, какая картина открылась ему там, за поворотом. Огибая выступ скалы, он снова обернулся. Васильева на мостике уже не было — он скрылся в машинном отделении, готовый по сигналу Захарова запустить мотор.

Наконец сторожевик вслед за баржей миновал изгиб русла, и Павел увидел впереди, прямо по курсу, одетую в серый бетон разверстую черную пасть — главный морской портал бункера. Пулеметные гнезда по обоим берегам протоки никуда не делись, зато памятного железного пирса как не бывало — его заменил достроенный заключенными постоянный каменный причал на левом берегу. На причале стояли бочки с горючим и штабелем громоздились накрытые брезентом зеленые ящики, подозрительно похожие на зарядные. На причале, в пулеметных гнездах, на площадках по обеим сторонам портала было полно орущих и размахивающих руками немцев. На мгновение Павлу показалось, что все они просто-напросто сошли с ума, иначе с чего бы им так радостно приветствовать обычную грузовую баржу?

Потом он понял и досадливо закусил губу. Это была вовсе не радость, немцы кричали и размахивали руками, не приветствуя баржу, а пытаясь ее остановить. Судя по всему, причал внутри бункера был занят, и Свищу предлагалось застопорить ход и дождаться своей очереди на разгрузку снаружи — так сказать, на внешнем рейде.

Такое внимание было явно излишним, но выбирать не приходилось. Павел прибавил обороты и подвел сторожевик ближе к барже, чтобы дать рябому мотористу шанс перескочить на борт с кормы обреченного брандера. Одновременно он забирал влево, освобождая Васильеву место для единственной торпедной атаки, ради которой они и забрались в эту западню. Он повернулся, глядя на корму, но боцман не нуждался в его командах — он уже чуть ли не пинками выталкивал из-под броневого орудийного щита Волосюка, который по уговору должен был отцепить буксир, вернув «Заговоренному» свободу маневра.

Сержант с огромной неохотой покинул укрытие, осмотрелся, стоя в нелепой позе, сделал пару неуверенных шагов в сторону кормового кнехта, на котором была захлестнута петля буксирного каната, и вдруг, далеко отшвырнув автомат, высоко поднял руки над головой.