Морской штрафбат. Военные приключения

Глава 11

Павел Лунихин, одетый в подпоясанный матросским ремнем стеганый ватник, заправленные в яловые сапоги флотские брюки и флотскую же ушанку без кокарды, стоял на правом фланге короткой шеренги, повернутой спиной к линии прибоя, и смотрел, как по берегу, прокладывая непрямой путь через нагромождения камней, к ним приближаются трое. Один из троих был одет в черную флотскую шинель; балансируя одной рукой, чтобы удержать равновесие на норовящих вывернуться из-под ног булыжниках, другой он придерживал на боку полевую сумку. Двое других щеголяли в серых армейских шинелях и заметных издалека, с недавних пор ставших Лунихину ненавистными синих фуражках с малиновым околышем. За плечом у каждого висел дулом вниз новенький ППШ, на плечах свежо зеленели лямки вещмешков, тоже новеньких, еще не знавших непогоды и ночевок в грязи под открытым небом. «Вот и пополнение», — с чувством, весьма далеким от радости, подумал Павел.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что, несмотря на различия в одежде, все трое относятся к одному ведомству. Человек в черной шинели с майорскими звездами на недавно введенных погонах служил в особом отделе и был таким же моряком, как Павел Лунихин — немецким шпионом, выполняющим секретное задание абвера. У него было худое неприятное лицо с выкаченными, как при базедовой болезни, глазами и жестким ртом. Энкавэдэшники, молоденький лейтенант с белесым юношеским пушком на румяных, не знавших бритвы щеках и здоровенный сержант с тупой сытой физиономией, живо напомнившей Павлу блокового надзирателя Хайнца, остановились позади майора. Брать автоматы на изготовку они, слава богу, не стали, но чувствовалось, что их так и подмывает это сделать.

— Экипаж, смирно! — негромко скомандовал Лунихин и, шагнув вперед, приложил ладонь к ушанке: — Товарищ…

— Гражданин, — неприязненным тоном поправил его особист. — Отставить. Станьте в строй.

Павел молча подчинился.

— Вон оно как, — вполголоса произнесли слева от него.

— Сурье-о-езный, щучий сын, — еще тише откликнулся другой голос.

— Разговорчики в строю, — не поворачивая головы, тоже вполголоса сказал Павел.

— Ты-то чего раскомандовался? — ответили ему. — Такой же зэка, как все, а туда же — командир…

Лунихин стиснул зубы и промолчал: для подробной, обстоятельной беседы на затронутую тему здесь было не место и не время.

— Командуйте, лейтенант, — небрежно распорядился особист.

Румяный мальчишка в лейтенантских погонах шагнул вперед, задвинув за спину ППШ, принял строевую стойку и срывающимся петушиным голосом прокричал:

— Экипаж, равняйсь! Смирна-а-а!!!

После чего вернулся на свое место за правым плечом особиста, давая понять, что аудитория приведена в подобающее случаю состояние повышенного внимания.

Майор откашлялся в кулак, поправил на груди ремень полевой сумки, шагнул вперед, набрал полную грудь воздуха и неожиданно завопил, надсаживаясь, как незабвенный фельдфебель Хайнц во время утренней побудки или агитатор на митинге:

— Бойцы! Я не оговорился, с этой минуты вы — бойцы, а не те отбросы общества, которыми были вчера!

«Смердящие отбросы общества», — вспомнилось Павлу. Плен помнился очень живо, а то, что происходило с ним после возвращения к своим, то и дело помимо воли наводило на параллели с тем, что он изо всех сил старался забыть. Правда, в сравнении с бригаденфюрером СС Хайнрихом фон Шлоссенбергом майор НКВД Званцев сильно проигрывал. В эсэсовце чувствовались порода и интеллект, а гражданин майор по этой части отставал от него примерно так же, как шелудивая дворняга от холеного датского дога. Но выражались они примерно одинаково, и Павел подавил печальный вздох: вот они, плоды просвещения! Не знай он немецкого языка, то, даже угодив в плен, не смог бы заметить разительного сходства между эсэсовцем и советским офицером. А может, и смог бы, главное-то не в словах, а в поступках…

— Советская Родина и вождь нашего непобедимого трудового народа товарищ Сталин оказали вам высокое доверие, позволив кровью искупить свою вину! — продолжал надсаживаться майор. — Народ вручил вам грозное оружие, и ваш долг — оправдать это высокое доверие, плечом к плечу с товарищами, со всем трудовым народом загнать фашистскую гадину в ее логово и раздавить в г…

Майор запнулся, вовремя осознав, что едва не ляпнул лишнего. В строю отчетливо хихикнули. Стоявший за спиной особиста лейтенант сердито хмурил жидкие брови, из последних сил борясь с собственной физиономией, так и норовящей расплыться в неуместной мальчишеской улыбке. Сержант, казалось, дремал с открытыми глазами, но Павел нисколько не обольщался на его счет: в отличие от лейтенанта, это был настоящий, прирожденный сторожевой пес, всегда остающийся начеку и всегда опасный.

— В общем, воюйте честно, — отбросив митинговый пафос, в котором явно был не силен, нормальным человеческим голосом закончил свою пламенную речь майор. — Вот новые члены вашего экипажа — лейтенант Захаров, сержант Волосюк. Хочу предупредить: они имеют приказ обеспечивать дисциплину в экипаже и выполнение поставленных командованием боевых задач любыми средствами, вплоть до расстрела на месте.

«Заградительный отряд, — сообразил Павел. — Точь-в-точь как в матушке-пехоте: впереди штрафники с винтовочками, а следом — вертухаи с пулеметами, чтоб назад бежать было страшнее, чем вперед… Ну, на то и штрафбат!»

Идея сколотить из штрафников команду торпедного катера, да не просто сколотить, а на самом деле посадить на катер и отправить в море, с самого начала показалась Павлу, мягко говоря, странной. Несомненно, она была обязана своим рождением бывшему командиру лейтенанта Лунихина, который за это время успел стать капитаном первого ранга, командиром полка береговой артиллерии и был на довольно короткой ноге с командующим флотом.

Командующий, видимо, полностью доверял Ивану Яковлевичу и только по этой причине согласился, что хороший командир торпедного катера, пусть себе и из штрафников, может оказаться полезнее, чем необученный пехотинец. Павел целиком разделял мнение командования, тем более что это мнение касалось его лично. Но ситуации это никоим образом не меняло: она как была до оторопи странной, так странной и осталась.

Вот взять для примера хотя бы этот «заградительный отряд». Расстреливать на месте, говорите? Ладно, к этому нам не привыкать. А только что вы станете делать, если это самое место окажется в открытом море, милях эдак в ста от берега? Что-то сомнительно, чтобы парочка вертухаев сумела без помощи расстрелянной на месте команды привести катер обратно на базу, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно выполнить боевую задачу, пусть это даже будет торпедирование лежащей в дрейфе и никем не охраняемой баржи с углем…

«Ты потерпи, Паша, — сказал ему во время короткой встречи сразу после освобождения из фильтрационного лагеря Иван Яковлевич. — Большего для тебя мы сделать не смогли, как ни бились. Окончательно все подозрения с тебя снимут только после того, как подтвердятся доставленные тобой сведения. Найдем бункер — ты герой, не найдем — сам понимаешь… До первой крови, как в штрафбате заведено. И имей в виду, ответственность на тебе лежит большая. Я за тебя поручился, так что, если твои орлы чего-то там вдруг начудят, спрос будет и с меня, и с командующего, а уж от тебя, милок, и вовсе мокрого места не останется. Справишься?» — «Справлюсь», — ответил Павел. А что еще он мог ответить человеку, который фактически спас ему жизнь?

После долгих месяцев скитаний по вражеской территории, изнурительных ночных переходов, бесприютных дневок под открытым небом и неустанной смертельной угрозы грязный, продуваемый ледяными сквозняками барак фильтрационного лагеря показался по-домашнему уютным, почти родным. Вокруг звучала русская речь, и первое время Павел просто наслаждался ее звуками, не особенно вслушиваясь в то, что говорили. А говорили ему в основном довольно неприятные вещи — называли немецким шпионом, грозили расстрелом, требовали выдать явки и рассказать о полученном от немцев задании. Луни-хин воспринимал все это философски: он и не ждал, что ему вот так запросто поверят на слово.

Потом эйфория улетучилась, чему немало способствовали побои, которыми сопровождался каждый допрос, а чувство смертельной угрозы вернулось и стало крепнуть, мало-помалу превращаясь в уверенность: убьют, как пить дать убьют. Устанут возиться, выбивая признание, и пустят в расход. И бежать некуда — куда побежишь от своих?

А потом его отыскал Иван Яковлевич, и Павел, как был, в ветхих обносках немецкой униформы (из-за которой в бараке его трижды пытались придушить на нарах и дважды едва не забили до смерти сапогами и палками), вышел за ворота лагеря. Переоделся он уже в машине Щербакова; во время этого переодевания, пока водитель, дымя папироской, прохаживался в отдалении, и состоялся описанный выше разговор. Потом каперанг уехал, а Павла погрузили в расхлябанный кузов полуторки и под охраной двух автоматчиков повезли к новому месту службы…

— …Неповиновение, — снова ворвался в сознание окрепший голос особиста. — Оно карается расстрелом, и на вашем месте я бы постарался хорошенько это запомнить. Чтобы никаких фокусов! Вопросы есть?

— Так точно, — сказал Павел. — Разрешите уточнить, гражданин майор?

— Слушаю, — неохотно повернулся к нему Званцев. Судя по кислой мине, никаких вопросов он не ожидал: с его точки зрения, все было ясно, как погожий день, и вовсе не нуждалось в каких-то уточнениях.

— Это по поводу субординации, — начал Павел.

— Ого! — негромко, но отчетливо сказали в строю.

— Какая там еще субординация, — как от назойливой мухи, отмахнулся от вопроса майор. — В чем, собственно, дело?

— В порядке подчинения, — настойчиво гнул свое Лунихин. — Если я правильно понял, главный в экипаже — гражданин лейтенант. Следующий за ним по старшинству — сержант Волосюк… Им мы должны подчиняться беспрекословно и в первую очередь, иначе — расстрел на месте. Верно?

— А что, я недостаточно ясно выразился? Что вам непонятно?

— Мне непонятно, кто будет командовать катером в море, — нанес тщательно подготовленный удар Павел. — Во время атаки, в шторм, ночью в шхерах… да при швартовке, в конце-то концов! Кто будет выбирать цель и давать команду на пуск торпед — сержант Волосюк?

Лейтенант, приоткрыв рот, прислушивался к диалогу, и на его румяной мальчишеской физиономии без труда читалась смесь напряженного внимания и легкого испуга. Похоже, он честно попытался представить, как командует идущим в атаку на немецкий крейсер торпедным катером, и явно не пришел в восторг от нарисованной воображением картинки. Зато Волосюку на предмет спора было глубоко наплевать: он больше не дремал с открытыми глазами, а в упор, не отрываясь, смотрел на Павла, и это был полный пренебрежения и чувства собственного превосходства взгляд пулеметчика Ганса, глядящего из амбразуры дота на ползущего по минному полю гефтлинга в полосатой робе.

— Я так понимаю, что вы — командир экипажа? — спросил Званцев.

— Так точно, — сказал Павел. — Вернее, я так думал до этой минуты.

— Перестаньте валять дурака! Ваше дело — управлять катером и топить фрицев, а задача Захарова и Воло-сюка — следить, чтобы вы их именно топили, а не любезничали с бригаденфюрерами!

— А если во время боя возникнут разногласия? — не отставал Павел, пропустив «бригаденфюрера» мимо ушей.

Судя по образовавшейся паузе, гражданин майор не представлял себе, какие разногласия могут возникнуть между штрафником и бойцом НКВД, приставленным к нему в качестве надзирателя. Павлу захотелось спросить, выходил ли он в море хотя бы на рыбалку, но от этого вопроса он почел за благо воздержаться.

— Разберетесь на месте, — отмахнулся Званцев, не придумав более содержательного ответа. — У меня все.

Он отбыл в гордом одиночестве, оставив разношерстную команду штрафников и двоих энкавэдэшников в полной тишине разглядывать друг друга. Павел спокойно ждал, как и все, храня молчание. Когда стало ясно, что пауза чересчур затянулась, лейтенант смущенно переступил с ноги на ногу, поправил на плече ремень автомата, зачем-то оглянулся и негромко сказал, обращаясь к нему:

— Командуйте…

Не удостоив его ответом, Павел повернулся к строю и скомандовал:

— Разойдись!

Расходиться было некуда и незачем, поэтому все просто повернулись лицом к старому рыбацкому причалу, возле которого, слегка покачиваясь на мелкой волне, стоял катер.

— Да-а, — протянул кто-то.

— Грозное оружие, — цитируя майора Званцева, высказался долговязый субъект в матросском бушлате и стеганых ватных штанах, кое-как заправленных в голенища порыжелых кирзовых прохарей.

— Я слышал, тут кто-то собрался в море выходить, — внес в разговор свою лепту разбитной тип с изрытой оспинами улыбчивой физиономией и замашками мелкого уголовника. Он откликался на кличку Свищ и числился в судовой роли мотористом. — А где корабль-то, славяне?

Рядом с гнилым, готовым в любую минуту завалиться и уйти под воду деревянным причалом катер смотрелся вполне уместно — уместно в прямом, изначальном смысле этого слова, ибо тут ему было самое место. Он был старый, чтобы не сказать древний, и выглядел, мягко говоря, основательно потрепанным. От клотика до ватерлинии покрытый ржавыми потеками и оспинами отслоившейся краски, он стоял у причала, нехорошо накренившись на правый борт, и укоризненно смотрел на людей пустыми глазницами торпедных аппаратов, как бы говоря: ну что вам еще от меня надо, дайте ж вы спокойно помереть! Спаренный пулемет, только накануне установленный на ржавой турели, был диссонансной нотой на общем унылом фоне; иссеченная пулями и осколками палубная надстройка смахивала на решето, а краска на носу облупилась до такой степени, что Павел, сколько ни вглядывался, не сумел разобрать, под каким бортовым номером катер числился при жизни.

Павел вздохнул: а чего, собственно, все они ожидали? В особенности он, бывший лейтенант Лунихин, — ну что он хотел тут увидеть, на что рассчитывал? Что ему, до сих пор подозреваемому в предательстве, переходе на сторону противника и шпионаже, торжественно вручат новенькое, с иголочки, судно последней модели? У него такое было, и он его не сберег. Так чем, спрашивается, он недоволен? Торпедный катер — не игрушка и тем более не фрукт, который можно сорвать с соответствующего дерева. Не научились пока юннаты-мичуринцы выращивать такие деревья, и торпедные катера приходится строить по старинке, на судоверфях, вкладывая в них уйму времени, денег и людского труда. Они часто гибнут, их все время не хватает, и кто, будучи в своем уме, доверит исправный, готовый к бою катер компании штрафников — вчерашних заключенных под надзором двух дураков в синих фуражках с малиновыми околышами, уверенных, что любую проблему можно решить с помощью ППШ?

— Нет, братва, я на такое не подписывался, — продолжал тем временам разоряться Свищ. — Это ж корыто! Как мы на нем поплывем, если там даже перил нет?

— Лееров, — машинально поправил Лунихин.

— Чего? — не понял Свищ.

— Леера — это то, что ты называешь перилами, — объяснил Павел. — И запомни: плавает дерьмо, а моряки ходят.

— Бывает, что и плавают, — сказал у него за спиной спокойный глуховатый голос. — Не дай бог, конечно, но — бывает…

— Бывает, — согласился Павел. — Но только в одном случае: когда корабль потонул. Так что действительно не дай бог. Слушай, как тебя…

— Свищ, — сказал Свищ и, чуть ли не по локоть засунув руки в карманы грязных солдатских бриджей, картинно сплюнул сквозь дырку между передними зубами. — Потому что у меня зуб со свистом.

— А человеческого имени у тебя нет? Ладно, черт с тобой, охота тебе с собачьей кличкой жить — живи… Ты мне вот что скажи: в море-то хоть раз выходил?

— А по мне не видно? — хмыкнул Свищ. — Я его, море ваше, только позавчера первый раз увидел. Да и какое это море, если в нем купаться нельзя?

— Почему нельзя? Можно, — опередив Павла, произнес все тот же глуховатый голос. — От трех до пяти минут смело можешь купаться.

— А потом чего?

— А потом ничего. Совсем ничего.

— Смерть от переохлаждения, — пояснил Павел и, повернувшись к обладателю глуховатого голоса, беспомощно развел руками: — Это наш моторист. — И, не удержавшись, добавил: — Так называемый…

Тот, к кому он обращался, был приземистым, кряжистым мужиком лет пятидесяти, с дубленой кожей и сильно побитыми сединой усами. Прокл Федотович Свиридов раньше служил боцманом на эсминце — здесь же, на Северном флоте. Однажды ему случилось разделить литровую емкость медицинского спирта с политруком все того же эсминца. Набрались они, надо полагать, основательно, совершенно потерявший себя политрук наговорил боцману каких-то гадостей об его оставшейся в Архангельске жене, вслух и весьма красноречиво усомнившись в ее супружеской верности, и они подрались. Боцман оказался сильнее, тем более что бился за правое дело; досталось политруку крепко, и, проспавшись, он повел себя не по-мужски, сдав Прокла Федотовича в особый отдел. Словом, биография у боцмана Свиридова была хоть и не такая сложная, как у Павла Лунихина, но и не шибко простая.

Впрочем, в данный момент это не имело никакого значения, главным казалось другое: Прокл Федотович был едва ли не единственным настоящим, бывалым военным моряком во всем набранном с бору по сосенке экипаже.

— Да не беда, — усмехнувшись в усы, сказал он. — Ведь, ежели разобраться, матрос и моторист — не обязательно одно и то же.

— Во-во, — подхватил Свищ. — Чего сразу: так называемый… Да я, если хотите знать, любой мотор с завязанными глазами в пять минут соберу! У меня к этому делу от рождения талант, я в моторе, как в собственной колоде, не глядя, знаю, где чего лежит и зачем оно нужно. Чего там — плавал, не плавал… Мотор — он и в Африке мотор!

— Вот и ладно, — миролюбиво согласился Павел и обернулся на берег, где остались энкавэдэшники.

Сержант сидел на камне над раскрытым «сидором», пристроив автомат между колен, и жрал, попеременно откусывая то от краюхи ржаного, то от зажатого в кулаке кольца колбасы, которая с неправдоподобной скоростью исчезала в его набитой до отказа, размеренно жующей пасти. Несмотря на это приятное занятие, Волосюк сохранял бдительность, и взгляд его оставался пристальным и цепким.

Лейтенант неприкаянно топтался поодаль с видом малыша, которого старшие мальчишки не принимают в игру. Положение у него было сложное: Волосюк в нем явно не нуждался, подконвойные тоже, и он не знал, куда себя девать. «Сопляк», — подумал Павел и снова повернулся к экипажу.

— Вот что, мужики, — сказал он, — давайте сразу кое-что уточним.

— А ты, я гляжу, любитель уточнять, — снова встрял неугомонный Свищ.

— Лучше расставить все по местам тут, на берегу, чем в море под немецкими дулами, — сказал Павел, обращаясь непосредственно к нему. — Свищ прав, на этом, — он кивнул в сторону катера, — воевать нельзя.

— Ну, а я что говорю! — обрадовался моторист.

— Нельзя, — повторил Павел. — Но придется. Кто думает иначе, может сразу проситься обратно в лагерь.

— Это не ко мне, — объявил Свищ. — Чего я там не видел?

— От этой штуки, — Павел снова указал на катер, — скоро будут зависеть наши жизни. Да чего там, уже зависят! Если кто не в курсе, объясню: море — не суша, где можно спрятаться от фрицевского танка в какой-нибудь ямке или драпануть на своих двоих. А в этом море даже уплыть не получится. От трех до пяти минут, это Прокл Федотович правильно объяснил… Тогда, значит, что? Значит, от скорости и маневренности этого корыта целиком и полностью зависит, вернемся мы из похода или нет…

— И еще от фарта, — авторитетно вставил Свищ.

Прокл Федотович положил ему на плечо тяжелую ладонь. Свищ повернулся к нему, открыл было широкий улыбчивый рот, но бывший боцман красноречиво шевельнул усами, и моторист, что-то такое сообразив, промолчал.

— Без фарта в нашем деле никуда, — позволил себе согласиться с приблатненным мотористом Павел. — Но судовая машина все равно важнее. Она должна быть исправна — не наполовину, не более или менее, а полностью! Это я тебе говорю, Свищ.

— Да не парься, начальник! Сделаем в лучшем виде, птичкой полетим! А ежели что, подтолкнем чуток и дальше поедем.

— Шути, шути, — усмехнулся Лунихин. — Я твои шутки послушаю, когда ты у немецкой подлодки прямо под носом заглохнешь и завестись не сможешь. Или когда скорости не хватит, чтобы от «мессера» увернуться… Шути, браток, пока живой!

— Убедительно, — с шутовской серьезностью произнес моторист. — Молчу.

— И еще одно, — сказал Павел, ощупывая взглядом незнакомые и полузнакомые лица. — Машина машиной, а все-таки главное в бою — люди. Я бы вам этого не говорил, вы все успели повоевать и знаете, что к чему, не хуже меня. Но вот гражданин майор, а с ним и кое-кто из присутствующих, — он посмотрел на моториста, — внесли в этот простой вопрос некоторую путаницу. Не спорю, я такой же, как вы, штрафник. Каждый из нас пришел сюда своей дорогой, у каждого свои грехи. Но моя должность по боевому расписанию — командир торпедного катера, а это значит, что на борту мое слово — закон…

— А если кто не послушается, этим пожалуешься? — с подковыркой осведомился Свищ, кивнув подбородком в сторону синих фуражек.

— Выкину к чертям собачьим за борт, и весь разговор, — пообещал Павел. — Тем более что перил нет.

— А я помогу, — негромко, но очень внушительно добавил Прокл Федотович. — Да ежели что, и сам справлюсь.

— Вот ведь насели на человека! — пожаловался куда-то в пространство Свищ. — То в воду нельзя — помрешь, то сами за борт грозятся выкинуть… И-эх-х-х, начальнички! Глянуть-то можно или как? — спросил он, обернувшись к катеру.

— Гляди, — сказал Павел, — принимай хозяйство.

Свищ легкой вихляющей походкой пробежал по причалу, взмахнув руками, ловко перепрыгнул на борт катера, деловито огляделся, ориентируясь на незнакомой местности, и безошибочно отыскал люк, ведущий в машинное отделение. Проржавевший люк открылся со второй попытки. «Все на сбор металлолома!» — задорным пионерским голосом выкрикнул Свищ и исчез в черном провале.

— А паренек смекалистый, — вполголоса заметил Прокл Федотович, протягивая Павлу кисет и газету с неровно оборванными краями.

— Там видно будет, — расплывчато отозвался Павел, отрывая от газеты кусок подходящего размера и деликатно запуская сложенные щепотью пальцы в кисет. — Слушай, Прокл Федотович… Ты ведь вроде в боцманах ходил? Ну так и давай, как говорится, по основной специальности…

— По материальной, стало быть, части, — сказал Свиридов, окинув стоящую у причала ржавую руину критическим взором. — Да, командир, работенки хватит.

Из машинного отделения высунулся Свищ. Его лицо и руки были основательно перемазаны черной смазкой и рыжей ржавчиной. Стоя по пояс в открытом люке, он ошалело поморгал глазами и, отыскав взглядом Лунихина, изрек:

— Мама дорогая!

— Что, моряк, сдрейфил? — спросил Павел с холодком в груди. Он никогда не был экспертом по части моторов, но разбирался в них достаточно хорошо, чтобы знать: некоторые поломки неустранимы.

— Да нет, почему, сделаем… — без особой уверенности в голосе ответил Свищ, а потом, немного подумав, поскреб в затылке испачканной пятерней и повторил: — Мама дорогая…

— Глаза тебе завязать? — заботливо осведомился боцман.

Свищ расплылся в широкой, немного смущенной улыбке.

— Не, Федотыч. Спасибо тебе, конечно, но там и так темно, как у негра в ухе, — ответил он под беззлобное ржание экипажа.

Павел снова оглянулся. Лейтенант Захаров несмело улыбался, явно будучи не прочь присоединиться к общему веселью, но побаиваясь ненароком сверзиться с высот своего исключительного положения. Сержант Волосюк жрал; колбаса у него кончилась, и он намазывал на хлеб американскую тушенку, выковыривая ее из жестяной банки остро отточенным финским ножом. Взгляд его при этом оставался взглядом пулеметчика Ганса, и Павел испытал острое желание как можно скорее привести катер в рабочее состояние и выйти в море — ну хотя бы для того, чтобы, улучив подходящий момент, воспользоваться отсутствием «перил» и тихо и незаметно уронить эту раскормленную гниду за борт.

На старом причале остро пахло недавно наложенной краской. Навеки, казалось бы, пришвартованный к нему списанный торпедный катер преобразился. Борта с наспех заделанными пробоинами и вмятинами маслянисто поблескивали свежей шаровой краской, болезненного крена на борт как не бывало. Из открытого люка машинного отделения доносились гулкие, лязгающие удары металлом о металл и звуки матерной перебранки, вполне, впрочем, беззлобной. На спущенных с борта прочных пеньковых веревках висел одетый в водолазный скафандр без шлема и свинцовых галош рулевой Васильев — орудуя скребком, очищал днище, доводя его до немыслимой зеркальной гладкости. В ледяных водах Заполярья подводная часть корабля почти не обрастает ракушками, не то что в теплых южных морях, где это происходит едва ли не быстрее, чем сержант Волосюк поглощает продукты питания, но командир «штрафного» ТК Лунихин не хотел понапрасну рисковать. Как бы ни старался Свищ (оказавшийся, к слову, действительно очень неплохим мотористом, необразованным, но чувствующим двигатели, по его собственному выражению, нутром), сделать из груды ржавых железок новенькую судовую машину он не мог. А значит, каждый лишний миллиграмм сопротивления на квадратный миллиметр поверхности мог сыграть в судьбе катера решающую и, увы, нехорошую роль.

Прибрежные сопки пестрели темной зеленью хвойных лесов и пятнами не до конца растаявшего снега, в ложбинах между ними все еще лежал холодный студенистый туман. Он был мутно-серый, и небо тоже было сероватое, низкое, не то чтобы пасмурное, но какое-то тусклое, неясное, будто задернутое грязной кисеей. Низко над сопками, стрекоча слабосильным мотором, прошел почтовый У-2; со стороны расположенной неподалеку, за мысом, базы торпедных катеров доносились слабые отголоски транслируемого по радио концерта по заявкам военных моряков.

В машинном отделении перестали браниться и греметь железом. Из люка, как чертик из табакерки, ловко выпрыгнул Свищ, чумазый, вот именно как только что отошедший от котла с недоваренными грешниками молодой черт. Усевшись на краю, он помог выбраться наверх боцману Федотычу, который, за неимением другого занятия и ввиду важности порученного Свищу дела, добровольно вызвался ему помогать. Расположившись на перекур, эти двое затеяли неторопливую беседу, такую мирную, словно это не они минуту назад крыли друг друга на чем свет стоит самыми последними словами. Насколько мог разобрать Павел, боцман объяснял мотористу, по какой такой причине на торпедных катерах не бывает «перил», то бишь лееров, — Свища этот вопрос по-прежнему волновал, поскольку, впечатленный прозвучавшей из уст все того же Федотыча краткой лекцией о рекомендуемой продолжительности купания в здешних водах, он вовсе не горел желанием очутиться за бортом. «Торпеды, — попыхивая самокруткой, терпеливо втолковывал боцман, — торпеды уходят в воду прямо с борта, какие тут могут быть перила? Что же, ты еще и калитку для них прикажешь сделать?» — «Это что же получается, — наполовину в шутку, наполовину всерьез возмущался Свищ, — торпеда, что ли, главнее человека?» — «Это смотря где, — спокойно и рассудительно отвечал Федотыч. — Торпеда, ежели ее правильно нацелить, даже линкор может на дно пустить. А если тобой по этому линкору шмякнуть, ничего, окромя мокрого места, не получится. Даже вмятинки не останется. Хотя, ежели головой… Да, ежели головой, тогда, пожалуй, пробьет. Надо командиру присоветовать, чтоб знал на всякий пожарный случай, кого в торпедный аппарат класть, если весь боезапас выйдет…»

До войны Свищ работал механиком в автоколонне, был уличен в краже двух колесных шпилек и гаечного ключа семнадцать на девятнадцать и получил, по его собственному выражению, «пятеру по носу» — то есть, говоря человеческим языком, пять лет лагерей, где и приобрел свои блатные замашки. Но руки у него были золотые, моторы он любил и понимал и, соскучившись за время отсидки по любимому делу, вкалывал как проклятый с утра до вечера. Как он поведет себя в море, пока оставалось только гадать, но Павел решил не торопить события: сначала надо сделать так, чтобы эта лохань смогла хотя бы отойти от причала.

Он висел за бортом в сооруженной из пары веревок и обрезка доски малярной люльке и не особенно умело, но с большим старанием орудовал кистью, периодически обмакивая ее в неизвестно где добытую бесценным Фе-дотычем банку белой краски. Долговязый субъект в матросском бушлате и ватных штанах, тот самый, что в первый день довольно ядовито прошелся насчет доверенного им Родиной «грозного оружия», лежал животом на палубе и, свесившись за борт, придерживал бумажный трафарет.

Виктор Ильин до войны работал художником в матросском клубе Мурманска, с началом военных действий был в том же качестве мобилизован во флотскую многотиражку и в перерывах между бомбежками, а иногда и во время бомбежек рисовал карикатуры на фрицев. До плена Павел неоднократно видел эти карикатуры и находил их весьма недурными. Художника Ильина подвел не талант карикатуриста, а язык: как-то вечером, сидя с коллегами по многотиражке за флягой, захмелевший карикатурист позволил себе вслух усомниться в мудрости военачальников, подпустивших немцев к самой Москве. Кто на него настучал, осталось неизвестным, но уже наутро Ильина арестовали. Дело попахивало пятьдесят восьмой статьей, но главный редактор газеты, так же как и бывший командир Павла Лунихина каперанг Щербаков, дошел до самого командующего флотом, получил жуткий разнос за плохую воспитательную работу и низкий идейный уровень сотрудников, однако добился-таки своего: вместо вполне реально светивших ему десяти лет без права переписки Ильин получил всего три, и притом с правом искупить свою вину кровью в штрафной роте.

Трафарет вырезал, естественно, он; по идее, ему же следовало бы заняться привычным делом, которое в данный момент вместо него выполнял командир катера. Но, когда дошло до этого самого дела, Ильин, стесняясь, признался, что смертельно боится высоты и, хоть вы его убейте, не может по этой причине лезть в люльку. Павел даже слегка опешил от такого заявления: да какая тут высота? Это ж торпедный катер, а не круизный лайнер «Куин Мэри», ныне превращенный союзниками в плавучий госпиталь! Художник в ответ только виновато потупился и вздохнул, и, поскольку других свободных рабочих рук поблизости не оказалось, Павел полез в люльку сам.

Собственно, это было даже справедливо. Идея принадлежала ему и была не такой безобидной, как казалось на первый взгляд. Затея штрафника Лунихина могла не понравиться начальству, значит, и ответ предстояло держать ему. А раз отвечать все равно придется, лучше сразу же, первым попасть под огонь начальственного гнева, чем подставлять вместо себя впечатлительного художника…

Обведенная белым кантом красная пятиконечная звезда на зализанной, как танковая башня, бронированной рубке свежо поблескивала, подсыхая. Большая белая тройка тоже уже была готова, четко выделяясь на фоне покрытого голубовато-серой шаровой краской борта. Павел закончил забивать краской ножку четверки, кивнул, и Ильин аккуратно, чтобы не смазать цифру, втянул использованный трафарет наверх. Там зашуршало, и в руки Павлу, медленно разворачиваясь, опустился новый лист серой упаковочной бумаги с вырезанной посередине крупной двойкой. Лунихин приложил его к борту, откинулся назад и вместе с Ильиным пристроил более или менее по месту. Риск испортить на две трети завершенное дело был велик; держась одной рукой за веревку, зажав между колен банку с торчащей из нее кисточкой, Павел оглянулся.

На берегу никого не было, кроме лейтенанта Захарова, который сидел на камешке и неумело курил, морщась при каждой затяжке. Волосюк зачем-то ушел на базу, а лейтенант опять маялся, изнывая от безделья и не отваживаясь предложить штрафникам свою помощь.

Вообще-то, парнишка был симпатичный — вернее сказать, был бы, если б не эта его синяя фуражка с малиновым околышем. Хотя, с другой стороны, НКВД — это ведь не только лагерные надзиратели, особисты и следователи! Это пограничники, которые первыми приняли бой на рассвете двадцать второго июня, это смершевцы, насмерть бьющиеся с прошедшей отменную профессиональную выучку в абвер-школах немецкой агентурой, это бойцы отрядов специального назначения, разведчики и диверсанты, уходящие в глубокий тыл противника и далеко не всегда оттуда возвращающиеся…

Правда, лейтенант Захаров командовал не диверсионной группой в глубоком вражеском тылу, а крошечным, всего из двух человек, заградительным отрядом, имеющим приказ расстреливать штрафников на месте при малейшей попытке неповиновения, — то есть был самым обыкновенным вертухаем, ничуть не лучше своего коллеги и подчиненного Волосюка. А если подумать, так еще и хуже, потому что умнее и моложе. В отличие от Волосюка, который в самом лучшем случае дослужится до старшины и так и останется на веки вечные простым надзирателем, этот парнишка не остановится на достигнутом и пойдет дальше — станет старлеем, капитаном, со временем, может быть, дослужится до полковника, а то и до генерала. У него есть время и перспектива, он может достигнуть больших высот, а значит, и народу сумеет погубить больше, чем целая сотня таких вот Волосюков…

К сожалению, выбирать не приходилось, и Павел, преодолев некоторое внутреннее сопротивление, позвал:

— Гражданин начальник, а гражданин начальник!

Мальчишка с готовностью вскочил с нагретого камня и затоптал папиросу — как показалось Павлу, с облегчением.

— Вы меня?..

— Так точно, — стараясь, чтобы это прозвучало не слишком пренебрежительно, ответил Лунихин. — Гляньте-ка, так ровно будет?

Хрустя галькой, лейтенант подошел поближе и начал вглядываться, по-птичьи наклоняя голову то к одному плечу, то к другому и придерживая рукой фуражку, чтоб не свалилась.

— Немного правее и выше, — сказал он.

— Так?

— Т-т… Нет, не так. Левый угол на пару сантиметров выше. Так, еще немного… Нет, это чересчур, опустите… Стоп! Вот так, по-моему, хорошо.

— «По-моему» или хорошо? — не отставал от него Павел.

Лейтенант помедлил с ответом, снова так и этак разглядывая трафарет.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Как тут и было. А что это вы делаете?

«Началось, — подумал Павел. — Правильно говорят: не тронь дерьмо…»

— Наносим бортовой номер, — коротко сказал он, отворачиваясь от лейтенанта, и добавил, обращаясь к Ильину: — Держи, Виктор Иванович. Работаем.

— Держу, — откликнулся художник. Судя по напряженному тону, он отлично понимал, что их «работа» есть не что иное, как предпринятая на свой страх и риск сомнительная авантюра.

— Я вижу, что бортовой номер, — немного обиженно сказал с берега Захаров. — А это можно? Почему триста сорок два?

— Можно все, что не запрещено, — заявил Павел, старательно орудуя кисточкой. — Этот катер давно списан и нигде не числится. Триста сорок второй, на котором я раньше ходил, лежит на дне, его номер никакому другому судну не присвоен, так почему бы и нет? Мы — сами по себе, отдельная боевая единица, и кому какое дело, какой там у нас на борту номер?

— Понимаю, — сказал лейтенант. — Это в память о погибших товарищах, да?

«Что б ты понимал, салага», — с горечью подумал Павел и сказал:

— Что-то в этом роде.

— А звезда?

— Еж твою двадцать, — тихонько, но с огромным чувством произнес над головой у Павла художник Ильин.

Он был прав: затронутая лейтенантом тема была куда более скользкой, чем предыдущая. Между делом Павел отметил, что разговор около машинного отделения прекратился, равно как и шарканье скребка по стальному днищу: экипаж обратился в слух, напряженно дожидаясь продолжения.

И оно, разумеется, последовало.

— По-моему, это не положено, — с сомнением произнес энкавэдэшник. — Вы же… мы… словом, тут штрафное подразделение, а не регулярная часть. У вас ни знаков различия, ни звездочек, ни кокард… Наверное, и звезда на катере вам не полагается.

— А флаг? — продолжая старательно вмазывать краску в прорези трафарета, спросил Павел. — Флаг нам тоже не полагается?

— Не знаю, — растерялся лейтенант. — Надо будет уточнить…

— Одно из двух, — продолжал Павел, — или да, или нет. Если флаг со звездой нам полагается, то и звезда на рубке должна полагаться, верно?

— Верно, — согласился лейтенант. — А если не полагается?

— Ну, если флаг не полагается, то и звезда, наверное, тоже не полагается.

— А вы нарисовали, — уличил его Захаров.

— А мы нарисовали, — не стал отрицать очевидное Лунихин. — И что? Прикажете закрасить? Расстреляете нас на месте?

— Ну, зачем вы так… Вы же понимаете, порядок…

— Порядок должен быть, — согласился Павел. — Орднунг юбер аллее, порядок превыше всего… Вы ведь как раз для порядка к нам и приставлены. И в море с нами пойдете — тоже для порядка. И вот, представьте, командир какой-нибудь нашей «щуки» глядит в перископ и видит: идет себе в советских территориальных водах боевой катер, а на катере — ни флага, ни опознавательных знаков… Дай-ка, думает, я ему торпеду под ватерлинию вкачу — исключительно для порядка. А вдруг фашист?

— Как это «а вдруг»? — растерялся лейтенант. — Что значит «вдруг»? А вдруг не фашист, а свой?

— А своим в своих территориальных водах прятаться не от кого. Свои у себя дома, и все у них на месте — и флаг на корме, и звезда на рубке, и номер на борту. Звезду для чего рисуют — для красоты? Нет, начальник, это — знак, по которому своих от чужих отличают! А ты — не положено… Нам, может, и не положено, а тебе? Думаешь, с дистанции торпедной атаки тебя по красному околышу и синим галифе узнают? Ох, сомневаюсь!

— Во вломил, — с уважением протянул на корме голос Свища.

— Цыц ты, дура, — одернул его Федотыч. — Вломил-то от души, да как бы рикошетом башку не оторвало…

К счастью, опасения боцмана, которые в полной мере разделял и сам Павел, оказались напрасными: «рикошета» не последовало, лейтенант молча отошел, и, когда Лунихин осторожно обернулся, он опять сидел на камешке, дымил папиросой, хмурился и ожесточенно чесал затылок под сдвинутой на лоб фуражкой — не то обдумывал услышанное, не то, как это заведено у русских людей, напрягал задний ум, подыскивая новые аргументы для уже завершившегося не в его пользу спора.

После обеда объявился Волосюк. Уходил он пешком, а вернулся на полуторке, пребывая в каком-то странном возбуждении. Стоя во весь рост в расхлябанном кузове, он немедленно принялся распоряжаться, зовя штрафников на подмогу. Оказавшийся ближе всех боцман принял протянутый Волосюком из кузова деревянный ящик, крякнул и даже слегка присел от неожиданной тяжести.

— Это чего? — спросил он удивленно. — Консервы, что ли?

— Не твое дело, папаша, — ответил Волосюк, забрасывая на плечо ремень неразлучного ППШ. — Ишь ты, консервы! Вас, дармоедов, только консервами и кормить. Это, дед, такие консервы, что вы все ими с первой ложки подавитесь! Да аккуратней ты, гляди не урони! Тебе-то уже все равно, а мне еще пожить охота.

— Гранаты, что ли? — предположил Федотыч.

— Уже теплее… — Сержант опять нагнулся и выпрямился, держа под мышкой деревянную коробку с ручкой, как у автомобильного насоса, — динамо-машину, которой пользуются саперы для дистанционного подрыва тротиловых зарядов. В другой руке у него был моток тонкого провода. — Прими-ка.

Свищ принял из его рук динамо-машину и немедленно принялся вертеть рукоятку.

— Но, не балуй, — как лошади, сказал ему Волосюк и грузно полез через шатающийся, расхлябанный борт.

— Что вы привезли, сержант? — строго спросил у него подоспевший на шум Захаров.

Павел подошел следом, вытирая ветошью испачканные графитовой смазкой руки, — закончив свои художества, он сменил Федотыча в машинном отделении и до самого обеда без перекуров на пару со Свищом творил из хаоса некое подобие порядка.

Волосюк глянул на своего непосредственного начальника с таким выражением, словно хотел послать его куда подальше. Но ему явно не хотелось уже назавтра проснуться в непривычном для себя и крайне нежелательном статусе штрафника, и он ответил:

— Приказ майора Званцева. В случае массового неповиновения или попытки перейти на сторону немцев приказано немедленно задействовать.

— Что задействовать, сержант? Я вас спрашиваю, что в ящике?

— Так тротил же, — сказал явно удивленный непонятливостью начальства сержант. — Устройство этого… самоуничтожения.

— Ни хрена себе расклад! — ахнул Свищ.

Лейтенант Захаров молча хлопал васильковыми глазами, явно не зная, что сказать. Павел тоже промолчал: честно говоря, ему было уже все равно. Он умирал столько раз, что еще одно обличье, в котором явилась к нему смерть, не вызвало никаких эмоций, кроме легкого недоумения: елки-палки, неужели человеческой тупости действительно нет пределов?

Федотыч аккуратно поставил ящик на землю и медленно выпрямился.

— Это, стало быть, чтоб матчасть фрицам не досталась, — сказал он задумчиво. — И чтоб, значит, мы в полон не кинулись. Чтоб, значит, по одному с нами не возиться, а всех одним махом… Умно придумано, ничего не скажешь!

— Да уж поумней твоей головы думали, — хмыкнул Волосюк, вытряхивая из пачки папиросу. — Давай неси на борт.

— Ты погоди, успеется еще, отнесу. Ты мне скажи, гражданин начальник, кто взрывать-то станет?

Сержант презрительно фыркнул:

— Да уж, наверно, не ты!

— Стало быть, ты, — констатировал боцман. — А сам-то ты где будешь в это время?

На несколько секунд сержант, как раз нацелившийся продуть папиросу, застыл с открытым ртом. Павел смотрел на его изумленную сытую физиономию и не верил своим глазам: неужели этот кабан действительно до сих пор ни разу не задумывался о том, почему бомба, заложенная в катере или, скажем, внутри секретного объекта, который ни при каких обстоятельствах не должен достаться врагу, называется устройством САМО-уничтожения?! То-то он явился сюда с этой штуковиной в обнимку, радостный, как именинник!

Волосюк с шумом выпустил набранный в грудь воздух и, передумав курить, спрятал папиросу обратно в пачку.

— Не твоего ума дело. Где надо, там и буду, — грубо ответил он.

— Тогда понятно, — спокойно сказал Федотыч и, подхватив с земли тяжелый ящик, направился к берегу. — Айда, мужики.

Его догнал Свищ, отобрал ящик, взвалил на плечо и поволок, смешно перебирая ногами и приседая от тяжести, к старому причалу, подле которого стоял во всей своей красе почти возвращенный к жизни торпедный катер с номером «триста сорок два» на борту.

— Лунихин, — хмуро сказал Волосюк все еще стоявшему около полуторки Павлу, — давай в машину. Дуй в штаб артиллерии, тебя там начальник артразведки зачем-то видеть хочет. Ну, чего стал? Конвой тебе нужен? Перетолчешься, и без конвоя далеко не убежишь. Шевели задницей, кавторанг ждать не будет.

Вид у него был озабоченный и недовольный. У Павла так и чесался язык посоветовать ему прикинуть, насколько высоко он взлетит, собственными руками взорвав прямо под своим толстым седалищем целый ящик тротила, но он промолчал, потому что знал: сержант и без его советов еще очень долго не сможет думать ни о чем другом.