Морской штрафбат. Военные приключения

Глава 6

Его вели длинным, изобилующим резкими поворотами под прямым углом, узким бетонным коридором, в котором он прежде никогда не бывал. Каждый отрезок этого коридора был защищен расположенным на углу пулеметным гнездом — этакой пуленепробиваемой железобетонной будкой с амбразурой, устроенной наподобие раковины улитки или, скажем, пляжной кабинки для переодевания. Гнезда пустовали, но Павел, хоть и мало смыслил в ведении боевых действий на суше, мог легко представить себе, как по сигналу тревоги фрицы деловито бегут по этому коридору и занимают места по боевому расписанию. Узкие амбразуры ощетиниваются пулеметными стволами, и после этого коридор можно штурмовать хоть батальоном, хоть целым полком: артиллерия тут не поможет, а пехота-матушка будет снопами валиться на пол, скошенная ведущимся почти в упор огнем, до тех пор, пока у защитников бункера не кончатся патроны.

Под низким потолком горели редкие лампы, забранные решетчатыми проволочными колпаками, на голом бетонном полу кое-где поблескивали лужицы грязной воды. Фельдфебель грузно шаркал подошвами впереди, то и дело душераздирающе зевая и бормоча ругательства. За спиной звякал подковками о бетон и сдавленно поскуливал, подавляя подхваченную от начальства зевоту, сонный конвоир. Время было неурочное, и Павел терялся в догадках по поводу того, куда его тащат в этот глухой полуночный час. Возможно, у коменданта просто лопнуло терпение и он поджидает Павла в каком-нибудь скупо освещенном сыром застенке, в компании парочки профессиональных костоломов — сидит, покачивая ногой в лаковом сапоге, на краешке стола, курит хорошую сигарету и, чтобы скоротать время, перебирает разложенные на кожаном фартуке инструменты — всякие там клещи, крючья и щипчики для вырывания ногтей…

Впрочем, то, как тщательно коридор был защищен от нападения извне, наводило на мысль, что он ведет не в мрачные подземелья, а, наоборот, на поверхность и что где-то впереди расположен один из запасных выходов наружу — в скалы, к береговой батарее и дальше, к дороге, или, если дорог здесь нет, к какому-нибудь тщательно замаскированному полевому аэродрому…

«Чушь собачья, — отверг собственное предположение Павел. — Если уж такая важная шишка, как генерал СС, добиралась сюда на подводной лодке, значит, никакого аэродрома в пределах досягаемости нет и в помине. Ничего тут нет, и попасть в эту дыру можно только морем — желательно из-под воды, для пущей секретности…»

Потом ему подумалось, что его ведут расстреливать — ну, или, как минимум, пугать расстрелом, чтобы поменьше умничал. Сейчас выведут наружу, дадут очередь поверх головы… А может, все-таки не поверх? Может, кто-то видел, как он проковырял стену насквозь, а потом забил дыру камнем, и доложил немцам? А у тех разговор короткий, за такие вещи они в два счета списывают людей в расход. Потому что амнезия амнезией, сведения сведениями, а позволить заключенному, которого уличили в подготовке побега, и дальше как ни в чем не бывало разгуливать по объекту они не могут. Да и бригаденфюрер, сволочь головастая, узнав про дырку и про то, кто ее расковырял, мигом сообразит, что все это время Павел просто забивал ему баки…

Тут его словно окатили холодной водой, и он едва не застонал вслух, неожиданно вспомнив то, о чем, по идее, не должен был забывать ни на минуту. «Елки-моталки, — подумал он с чувством, близким к отчаянию, — а ночная смена-то!..»

Забыть о существовании ночной смены, казалось, было невозможно. Стук отбойных молотков был слышен в любой точке бункера, за исключением, может быть, верхнего, офицерского уровня жилого сектора, где обитал Шлоссенберг. Даже сейчас, идя куда-то к черту на кулички незнакомым коридором, Лунихин слышал далекую частую дробь вгрызающихся в породу зубил. Он полночи волновался, думая, каково Степану Приходько вкалывать в штольне вторую смену подряд. То есть про ночную смену он, выходит, помнил, а про то, что они там не в карты играют и не гопака танцуют, а работают на тех же самых местах, на которых до них вкалывали полосатые коллеги из дневной смены, даже не подумал. Это ж надо уродиться такой дубиной! А может, это не врожденная тупость, а одно из последствий контузии?

«Не гадай, милок, — мысленно посоветовал он себе. — Сейчас тебе все объяснят — расскажут, покажут и даже попробовать, наверное, дадут. Да как дадут-то!.. Мало кому так давали, как тебе сейчас дадут…»

А хуже всего казалось то, что в бедах своих винить ему было некого, кроме себя самого. Ведь не может человеку постоянно везти! Конечно, плен везением назвать трудно, но это с какой стороны посмотреть. Ведь что получается? В бою уцелел — повезло; к эсэсовскому генералу, можно сказать, обманом в доверие втерся и выведал-таки важный фрицевский секрет — повезло; выход из этой западни нашел, прямо как по заказу, — это ли не везение? Три раза подряд повезло, прямо как в сказке, а лейтенант Лунихин, вот именно как сказочный Иванушка-дурачок, взял да и прохлопал свое счастье. Да что там счастье! Ведь, если разобраться, глупостью своей и безынициативностью упомянутый лейтенант нанес серьезный вред обороноспособности родной страны. У него в руках была информация огромной, прямо-таки стратегической важности, и способ доставить эту информацию по назначению вроде нашелся — пусть не шибко надежный, но единственный. Таких случаев — один на миллион, а он распустил нюни: без Степана не пойду! А надо было пойти — сразу же, как только обнаружил лаз. Потому что война, и не надо быть великим стратегом, чтобы сообразить, что важнее: жизнь одного, пускай симпатичного тебе, а может, и вовсе родного человека или победа над врагом, который уже дошел до Москвы и Ленинграда и даже не думает останавливаться и поворачивать вспять.

Короче говоря, приходилось признать, что лейтенант Лунихин подкачал: в тот самый момент, когда от его действий так много зависело, он повел себя не как командир торпедного катера, а как кисейная барышня из института благородных девиц.

И то, что фрицы сейчас вполне заслуженно влепят ему пулю промеж бровей, никакое не утешение — ни для кого, даже для него самого. В масштабах большой войны отдельно взятый лейтенант — не потеря. Да хоть бы его и вовсе никогда на свете не было, войне от этого ни жарко, ни холодно. А вот сведения, которые хранятся в его глупой башке, — это да, это потеря, да еще какая… Как там было у Гайдара? «Не в тебя я стреляю, а во вредное для нашего дела донесение…» Вот то-то и оно. Малограмотный деревенский парнишка двадцать лет назад сообразил, что донесение порой бывает важнее человека, а вот лейтенант Лунихин с его университетским образованием — нет, не сообразил! И что он теперь имеет, этот образованный лейтенант? Ни донесения, ни Степана, а скоро, глядишь, и его самого не станет…

Коридор оборвался, упершись в массивную железную дверь со сложным механическим запором. Фельдфебель с натугой повернул чугунный штурвальчик против часовой стрелки, приведя в движение густо смазанные стальные рычаги, и навалился на дверь всем своим немалым весом. Петли протяжно заскрипели — видимо, в отличие от запора, смазки им не перепадало давненько, — и дверь распахнулась, впустив в бункер резкий порыв холодного сырого ветра. Снаружи сумеречно и тускло серело ночное небо Приполярья, с которого, зацепившись за гребень скалистого обрыва, холодно и равнодушно смотрелась в искривленное зеркало фьорда ущербная, расчерченная ячейками переброшенной с берега на берег маскировочной сети луна.

Рябая от поднятой ветром мелкой волны, свинцово-серая, на полтона темнее неба вода неприветливо поблескивала среди темных, причудливо изрезанных берегов. На ее фоне отчетливо выделялись черная стрела пирса и приткнувшийся к ней, с высоты неотличимо похожий на утюг сторожевой катер. Соблюдая режим строгой секретности, дисциплинированные фрицы не жгли огней; Павлу показалось, что на дальней оконечности пирса мелькнула красноватая искорка, но она могла ему просто привидеться вследствие контузии и вызванной недоеданием и недосыпом слабости.

Замыкавший процессию конвоир аккуратно закрыл дверь. Фельдфебель уже шагал впереди, светя себе под ноги карманным фонариком и осторожно ступая по крутой каменистой тропке, врезанной в береговую скалу. Они миновали пулеметное гнездо, из которого, задрав к небу толстый дырчатый хобот, торчал ствол МГ. В гнезде сидели часовые; один из них спал, положив голову на патронный цинк, а другой, укрывшись от ветра за сложенным из каменных обломков бруствером и подняв воротник шинели, коротал время, покуривая в рукав. Он негромко окликнул идущих; фельдфебель так же негромко, вполголоса, назвал пароль, выслушал отзыв и не преминул в типичной унтер-офицерской манере пройтись по поводу возмутительных нарушений дисциплины, выражающихся в курении и даже сне на посту. Впрочем, раздувать из мухи слона он не стал и, убедившись, что часовой затушил сигарету и принялся тормошить спящего напарника, с прежней осторожностью возобновил движение вниз, к воде.

Павел больше не гадал, куда и зачем его ведут: ему это в конце концов надоело, как рано или поздно надоедает все на свете. С удивлением чувствуя, что засыпает прямо на ходу, он подумал: а что, если прямо сейчас прыгнуть вперед и столкнуть фельдфебеля с этой козьей тропки? Не устоит ведь, толстомясый! Так и будет кувыркаться до самой воды, а там — сапоги, шинель, амуниция, автомат, от силы плюс пять по Цельсию…

Если повезет (опять — повезет!), можно будет отправить вслед за фельдфебелем и второго конвоира. Но что дальше? Тропка ведет к пирсу, больше некуда; впереди пост, сзади пост, на другом берегу тоже пост — вон амбразура красным подсвечивает, немчура у печки греется и жжет керосиновую лампу или, может, свечу. Наверх не вскарабкаешься — стена, считай, отвесная, — и куда ты подашься со своим запоздалым геройством?

Он представил себе, как скачет и прыгает здесь, у всех на виду, увертываясь от пуль, выкрикивает ядреные морские ругательства, которых набрался от старого боцмана, служившего еще при царе и чуть ли не бравшего Зимний, делает неприличные жесты и грозит доту на том берегу фьорда кулаком, а фрицы, гогоча и перешучиваясь, промахиваясь для потехи, палят в него со всех сторон. Потом все это кому-то надоедает, звучит короткая команда, кто-то, с сожалением прервав славную забаву, берет верный прицел, и бывший командир ТК-342 Лунихин комом грязного полосатого тряпья в жидких клубах пыли катится вниз по крутому откосу, срывается с отвесной скалы и шлепается в воду, взметнув фонтан брызг, — последнее развлечение для доблестных воинов непобедимого вермахта…

По сравнению с шансом, который он упустил, все это выглядело нелепо и до неприличия мелко. Парочка кое-как обученных обормотов, на которых он собирался напасть, не стоила даже усилий, потраченных на то, чтобы спихнуть их с обрыва.

Кроме того, информация о планах немецкого командования по-прежнему была при нем. И пока он был жив, шанс донести ее до своих все-таки оставался. Да, добраться до линии фронта почти невозможно, но «почти» — это не «совсем». А вот для мертвеца никакого «почти» уже не будет, и наши узнают о новых немецких подлодках только тогда, когда они начнут разбойничать на пути союзнических конвоев…

Только не надо драматизировать, сказал себе Павел. Не надо думать, что безвременная кончина какого-то там лейтенанта как-то повлияет на исход войны, а своевременно доставленное им донесение поможет эту войну выиграть или хотя бы спасет Мурманск и Северный флот от разгрома и уничтожения. Чему, без сомнения, поспособствует это донесение, так это некоторому сокращению потерь как с нашей стороны, так и со стороны союзников. И это, товарищи, немало! Ради этого стоит прожить жизнь и умереть. А Мурманск как стоял, так и будет стоять. Подумаешь, новые подлодки! Все подлодки когда-то были новыми и шибко секретными, и что с того?

Нет, ей-богу, все они, фашисты, какие-то чокнутые. От фюрера своего заразились, не иначе. Взять для примера хоть того же Шлоссенберга. В Кольский залив он, видите ли, скрытно войдет, проберется в Мурманскую портовую зону и расстреляет ее в упор из-под воды. А следом, значит, пойдут корабли с десантом… Ну-ну! Как говорится, милости просим, хлеб-соль выносим. Чего ж до сих пор-то не пожаловали? Застеснялись, что ли? Куда, дескать, мы на старых подлодках попремся, давайте новых подождем…

И с новыми то же будет, что и со старыми. Вон, с полгода назад повстречалась одна из них в море с нашим сторожевиком. Сторожевик-то — одно название, траулер рыбацкий с пушчонкой на носу, «Бойким» его кличут. Так вот, боднул ее «Бойкий» разочек форштевнем, на том дело и кончилось. Сторожевик после этого поцелуя спокойно к причалу вернулся, а от их хваленой «двести пятидесятой» всего и осталось, что масляное пятно, охапка мелкого мусора, офицерская фуражка да содержимое матросского гальюна среди волн…

Так что леший с ними, со стратегическими сведениями. Донести их до нашего командования, конечно, желательно, это много жизней сберечь может, но в случае чего Красная армия и военно-морской флот и без этих сведений дадут фрицам прикурить…

Он споткнулся, едва удержав равновесие, и стал смотреть под ноги. Тропинка среди камней постепенно стала более пологой и ровной, и по мере того, как она спускалась к воде, становились слышны производимые волнами звуки — плеск, хлюпанье и шорох, с которым вода скатывалась с крошечных галечных пляжей у подножия скал. Павлу подумалось, что на море, наверное, недавно был шторм. Небо чистое, а вода неспокойная, хотя в шхерах она обычно как зеркало — ни волны, ни барашка, ни единой морщинки…

Они спустились к самой воде, и у пирса их опять остановили. В сереньком, будто перед рассветом, полумраке Павел разглядел двух автоматчиков; на дальнем конце пирса смутно маячили еще две фигуры в долгополых, явно офицерских шинелях и фуражках с высокими тульями. Там на мгновение вспыхнул и погас огонек зажженной спички или зажигалки, зарделся кончик сигареты.

— Бригаденфюрер ждет, — сказал после обмена кодовыми фразами один из охранявших пирс автоматчиков.

«Все-таки бригаденфюрер, — с неприятным чувством подумал Павел и тут же одернул себя: — А кого ты ожидал здесь встретить — Деда Мороза?»

Они ступили на пирс, и ржавое от близкого соседства с морской водой листовое железо настила на разные голоса загудело под их ногами. Остановившись в трех шагах от одетого в расстегнутый кожаный плащ Шлоссенберга, фельдфебель браво пролаял короткий рапорт. Комендант оборвал его на полуслове, приказав ждать неподалеку. Затем повелительным взмахом руки подозвал одного из стоявших на пирсе автоматчиков и распорядился:

— Приведите второго. И поскорее, я не намерен мерзнуть здесь до самого утра.

Солдат убежал, бухая сапожищами так, что настил под ногами ощутимо вздрагивал при каждом ударе. Бригаденфюрер курил короткими, злыми затяжками, словно торопясь накуриться впрок.

— Ты ничего не хочешь сказать? — спросил он, глядя мимо Павла.

Погруженный в свои невеселые размышления, Лунихин едва не ответил: «Найн, бригаденфюрер», но в самый последний момент спохватился и промолчал: вопрос был задан по-немецки. «До чего же упорная сволочь, — подумал он. — Раз не вышло, другой не вышло, а он все не унимается, все норовит подловить… И ведь чуть было не подловил, зараза арийская!»

Шлоссенберг повторил вопрос по-русски. Второй офицер — им оказался начальник строительства майор Штирер — при этом коротко, почти незаметно, но весьма выразительно улыбнулся. Исходя из своих наблюдений, сделанных в основном во время того памятного допроса, когда Шлоссенберг, увлекшись, наговорил лишнего, Павел предполагал, что эти двое знакомы очень давно и когда-то, видимо, были очень дружны. Видимость дружбы сохранилась и по сей день, и Штирер, не успевший пока осознать, что это только видимость, на правах старого друга позволял себе слишком много. Тогда, на допросе, Павел внимательно наблюдал за обоими, и по тому, как периодически менялось лицо эсэсовца, понял: если господин инженер станет продолжать в том же духе, дело запросто может кончиться концлагерем.

— Нет, господин бригаденфюрер, — сказал он. — С моря вот ветерком тянет. Шторм, что ли, был, вы не знаете?

— Настоящий шторм еще и не начинался, — не совсем понятно, но многообещающе объявил Шлоссенберг и отвернулся, досасывая сигарету.

Железный настил снова завибрировал, гулко отзываясь на шаги нескольких человек. Один из них нес газовый фонарь, который ярко освещал его выпяченный живот, светлые пуговицы шинели и ремень с оловянной пряжкой, на которой было выбито самонадеянное: «Gott mit uns» — «С нами Бог». На фоне туманного светового ореола выделялся черный силуэт высокого, костлявого человека с непокрытой головой и в мешковатой, неподпоясанной, явно не военного покроя одежде. Потом фонарь чуть сместился, световой блик упал на угловатое костистое плечо, и Павел разглядел, что человек одет в полосатую робу заключенного.

— Близится момент истины, — обращаясь к Павлу, по-немецки сказал бригаденфюрер. Лунихину захотелось плюнуть ему в лицо; словно угадав это желание, Шлоссенберг перевел свои слова на русский, сделав необходимую, как ему казалось, поправку на примитивный склад славянского ума: — Сейчас мы будем выводить тебя на прозрачную воду.

— На чистую, — машинально поправил Павел, до боли в глазах вглядываясь в бледное пятно лица приближающегося человека в полосатой робе.

— Не ощущаю разницы, — надменно обронил бригаденфюрер, явно не привыкший к тому, чтобы его поправляли.

— Уксус тоже прозрачный, — не сдержавшись, сообщил ему Павел.

Он был почти спокоен — так, по крайней мере, ему казалось, — вот только непонятно было, зачем комендант притащил сюда, на причал, еще одного «гефтлинга». Невольно вспомнилось, что Шлоссенберг собирался устроить ему какую-то проверку. Павел представлял себе очередной допрос, побои и даже пытки, но появление на сцене еще одной полосатой робы сбивало с толку, беспокоило и вселяло в душу чувство, подозрительно похожее на страх. Что он опять задумал, этот упырь?

«Гефтлинг», то бишь заключенный, приблизился, и Павел с холодком в сердце понял, кто это, раньше, чем свет фонаря упал на его лицо. Намертво прихваченный неровными стежками к робе на левой стороне груди красный треугольник ударил его острием в самую душу. Теперь он знал, кто перед ним, но окончательно перестал понимать, что, черт возьми, происходит.

— Здорово, Павлуха, — сказал, остановившись на краю пирса, бывший сержант погранвойск НКВД Степан Приходько. — Стало быть, и тебя эти суки рваные замели?

— Хальт майль! — отрывисто гавкнул фельдфебель, а бригаденфюрер Шлоссенберг, стоявший к Степану спиной, не оборачиваясь, без замаха, неожиданно и страшно ударил его в живот затянутым в черную лоснящуюся кожу кулаком.

Приходько согнулся в поясе, обхватив руками живот, и рухнул на колени, как бык под мясницким обухом.

— Больно, падло, — неизвестно кому пожаловался он сдавленным голосом.

Нечеловеческим усилием воли Лунихин заставил себя стоять неподвижно.

Бригаденфюрер бросил на Приходько короткий рассеянный взгляд через плечо и обернулся к Павлу. Кожаный плащ жирно лоснился в свете фонаря, череп на фуражке скалил зубы в издевательской ухмылке.

— В представлениях нет нужды, — сказал Шлоссенберг, сдвигая в сторону полу плаща, под которой матово блеснула гладкая кожа кобуры. — Но я все же расскажу кое-что об этом человеке, чтобы ты не счел меня… как это?., сумасбродным?., нет, самодуром.

— Да какая там дура, — стоя на коленях и баюкая ушибленную диафрагму, болезненно простонал Приходько. — Гнида волосяная, туз дырявый, сука лагерная, тухлая!

— Этот человек, — ровным голосом продолжал бригаденфюрер, — уличен в воровстве, саботаже, подготовке побега, коммунистической пропаганде и подстрекательстве к бунту. Перед тобой убежденный, изобретательный и последовательный враг Третьего рейха, скрытый коммунист и явный славянский выродок, недочеловек, появление которого на свет я не могу расценить иначе, как досадную ошибку природы. Мы не станем ждать милостей от природы, сказал один из ваших вождей, и я в виде исключения готов с ним согласиться. Человек — венец природы, и на него возложена обязанность по мере возможности исправлять ее ошибки. Это с одной стороны… — Он расстегнул кобуру. С другой стороны, ты не раз выражал готовность сотрудничать с германским командованием. Но Великой Германии не нужны «сотрудники». Мы не нуждаемся в попутчиках, нам нужны грамотные, добросовестные работники и преданные идеалам Третьего рейха бойцы…

— А бойцыцочки вам не нужны? — просипел Степан. — А то я знаю одну, которая не прочь. В Вологде живет, на улице Карла вашего Маркса… Пузырь шнапса и бусы из стекляруса на карман, и полный вперед! Отказа не будет, это я тебе, фриц, можно сказать, гарантирую…

Его ударили прикладом, он упал на четвереньки и сейчас же снова выпрямился, сплюнув под ноги охраннику тягучий кровавый сгусток, в свете фонаря казавшийся черным, как гудрон.

— Кто ж так бьет-то? — с трудом выговорил он. — Вот у нас в Вологде…

Автоматчик выразительно клацнул затвором, и Степан замолчал, хлюпая разбитым носом и размазывая кровь по лицу рукавом робы.

Павел наблюдал за этой сценой в полном оцепенении. Сейчас он просто не смог бы не то что шевельнуться, но и вымолвить хотя бы словечко, даже если бы от этого словечка зависела его жизнь. Где-то под ложечкой стремительно разрасталась ледяная, тягостная, сосущая пустота. Ощущение было такое, словно он выпал из самолета на огромной высоте и теперь летит, все время наращивая скорость, навстречу неминуемой гибели, не в силах ничего предпринять или хотя бы выругаться на прощанье.

Дьявольский замысел Шлоссенберга стал ему ясен во всех подробностях с первых же слов, а может быть, и раньше — в тот самый миг, когда он узнал в доставленном на пирс заключенном Степана. Ничего особенно нового и остроумного в этом замысле не было; впрочем, если хорошо подумать, Павел Лунихин и не заслуживал того, чтобы специально для него выдумывали что-то особенное, утонченно хитрое. Он с самого начала догадывался, что бригаденфюрер ему не по зубам — догадывался, но все равно затеял с ним эту по-детски наивную игру в амнезию. Так начинающий шахматист, едва разучивший пару-тройку простеньких комбинаций, усевшись играть с маститым гроссмейстером, уверенно ходит е2-е4, твердо рассчитывая поставить противнику «детский» мат в три хода. И испытывает страшное потрясение, когда мат в три хода неожиданно ставят ему самому…

— Преданность надо доказывать, — продолжал Шлоссенберг, откидывая клапан кобуры и кладя ладонь в перчатке на торчащую оттуда рукоятку пистолета. — Доказывать постоянно, день за днем, не словами, а делами и поступками. Это долгий и трудный путь, и сейчас тебе предстоит сделать по нему самый первый шаг. Как я и обещал во время нашего последнего разговора, этот шаг будет совсем простым и не потребует от тебя никаких усилий — ни физических, ни моральных… разумеется, в том случае, если ты действительно хочешь служить рейху.

Он привычным движением вынул из кобуры серебристо блеснувший в свете фонаря парабеллум, снял его с предохранителя, оттянул затвор, досылая в ствол патрон, а затем выщелкнул из рукоятки и спрятал в карман плаща обойму.

— Этот пистолет, — сказал он, протягивая парабеллум Павлу рукояткой вперед, — я получил из рук самого рейхсфюрера СС Гериха Гиммлера. Тебе выпала великая и, скажем прямо, пока незаслуженная честь — исправить ошибку природы при помощи оружия, которого касалась рука великого человека, одного из вождей непобедимой нации… Надеюсь, ситуация ясна? — добавил он неожиданно изменившимся, будничным тоном, в котором не осталось и следа напыщенного пафоса.

Павел кивнул и помертвевшей рукой взялся за холодную, удобно изогнутую рубчатую рукоятку. Ситуация и впрямь была ясна, яснее некуда. Его загнали в угол, откуда не существовало выхода. Это был самый настоящий мат: возможности сопротивления не осталось, а капитуляция, как и говорил Шлоссенберг, означала первый шаг на бесконечно длинном пути предательства и позора.

Да, эту партию бригаденфюрер выиграл, как, несомненно, и множество предыдущих. Что бы теперь ни сделал Павел, как бы ни поступил, важная информация о спрятанной в шхерах секретной базе подводного флота и планах немцев перебросить в Баренцево море крупное соединение подлодок новейшего образца умрет вместе с ним — либо прямо сейчас и здесь, на ржавом железном пирсе, либо чуточку позже и при иных обстоятельствах, но умрет — однозначно, без вариантов. Что ж, фюрер, бесноватый он там или нет, явно не ошибся, когда назначил комендантом бункера Хайнриха фон Шлоссенберга, эта сволочь туго знает свое дело…

Указательный палец скользнул в колечко предохранительной скобы и обвил холодный гладкий металл спускового крючка. Пистолет удобно лег в ладонь, его привычная тяжесть внезапно придала Павлу уверенности в себе и вернула способность думать и принимать решения. Все-таки это были не шахматы, где загнанному в угол королю только и остается, что покорно лечь поперек клетки в знак полной и безоговорочной капитуляции.

А хотя бы и шахматы! Ведь все дело в том, чтобы чувствовать масштаб и знать свое место — за доской ты или на доске — и если на доске, то кто ты есть, какая фигура. Если перестать, наконец, считать себя центром мироздания и посмотреть на вещи здраво и непредвзято, Павел Лунихин никакой не король, не ферзь и даже не ладья, а так, пешка, волей судьбы занесенная в самую гущу вражеских фигур. Пешкам не ставят мат, их просто съедают. Но перед тем как быть съеденной, пешка, если повезет, может снести с доски даже ферзя.

Шлоссенберг стоял на краю пирса, метрах в пяти от Павла, выделяясь на фоне серой воды четким черным силуэтом. Мишень была завидная, и у Павла немного отлегло от сердца: вот он, выход! Лейтенанта за генерала — как будто недурной обмен, правда ведь?

И сейчас же, будто подслушав его мысли, откуда-то опять появились солдаты во главе с фельдфебелем — надвинулись со всех сторон, топоча сапожищами и лязгая железом, выстроились в короткую шеренгу, сомкнулись и замерли, загородив собой Шлоссенберга и Штирера и уставив на Павла слепые зрачки автоматных дул.

«Вот суки, — подумал Лунихин. — Теперь только и остается, что пустить пулю в висок. Вот и получается, что от судьбы не уйдешь. Тогда, на катере, не успел, зато теперь, видать, успею…»

— Поторопись, — сказал из-за живого частокола бригаденфюрер. — Я замерз, а холод будит во мне природный скепсис. Еще немного, и я начну всерьез сомневаться в твоей готовности перейти на сторону Великой Германии.

— Стреляй, Паша, — подал голос Степан Приходько. Он уже не стоял, а сидел на коленях, опустив тощий зад на пятки, над самой водой, и налетавший порывами холодный ветер трепал его запятнанную кровью полосатую робу. — Не робей, браток, жми на эту хреновину! Мне все одно кранты, а ты живи. Ты молодой, тебе помирать без надобности…

Голос его понемногу креп, набирая силу.

— Стреляй, Пал Егорыч! Пусть эти суки лагерные посмотрят, как умирает советский пограничник!

Степан приподнялся на коленях и рванул на груди полосатую робу. Тут же спохватившись, он вороватым движением запахнул ее, но было поздно: Павел успел увидеть на тощей, с выпирающими ребрами, грязной груди корявую вязь татуировки — луковичные купола с крестами, башенки с забранными решеткой стрельчатыми окошками…

Павел вдруг почувствовал себя совершенно, абсолютно спокойным. Ничего не кончилось, и ничего не было проиграно. Ответ на вопрос, который Павлу хотелось задать, тоже был ему известен, но он все-таки спросил, пока Шлоссен-берг не разобрался в ситуации и не успел ему помешать:

— А ты откуда знаешь, что я Егорович? Я ведь тебе своего отчества не называл.

На мгновение «пограничник» замер в нелепой позе, с изумленно разинутым ртом и по-женски прижатыми к груди, вцепившимися в робу руками.

— Разве? — растерянно пробормотал он. — Да как же… я же… А?..

Взгляд, брошенный им на коменданта, был куда красноречивее слов. Впрочем, без слов все же не обошлось.

— А, шайзе! — прошипел Шлоссенберг и, растолкав солдат, подскочил к Павлу.

Он выхватил у Лунихина пистолет, едва не вывихнув ему кисть, и оттянул затвор, выбросив на железный настил пирса лежавший в стволе патрон. Резким движением загнав в рукоять обойму, бригаденфюрер снова клацнул затвором и навскидку, не целясь, выстрелил в Приходько. Никелированный парабеллум коротко, сухо щелкнул, в прибрежных скалах отозвалось слабое эхо, и тяжелый всплеск воды заглушил печальный звон покатившейся по настилу гильзы.

На краю пирса, где мгновение назад стояла на коленях полосатая фигура, больше никого не было, лишь внизу тяжело плескалась, отражая неяркими бликами свет газового фонаря, потревоженная падением вода. Павел опустил глаза и отыскал взглядом патрон, выброшенный Шлоссенбергом за мгновение до выстрела. Патрон лежал в полуметре от его ног, ярко освещенный фонарем. Края медной гильзы были аккуратно загнуты внутрь и защипаны плоскогубцами, пуля отсутствовала — патрон был холостой.

Лунихину хотелось рассмеяться, но он вовремя вспомнил о своей амнезии и готовности служить идеалам великого рейха и сдержался.

— Боюсь, я не до конца вник в суть вашего эксперимента, бригаденфюрер, — прозвучал в наступившей тишине голос майора Штирера.

Судя по змеиной улыбочке, кривившей его тонкие губы, господин инженер прекрасно во все вник даже без помощи переводчика, но не мог отказать себе в удовольствии подпустить старому приятелю шпильку. Шлоссенберг бросил в его сторону бешеный взгляд, и Павлу снова подумалось, что майор плохо кончит.

— Уведите заключенного, — отрывисто бросил комендант, трясущейся от ярости рукой вталкивая в кобуру подарок рейхсфюрера.

Уходя с пирса в сопровождении фельдфебеля Хайнца и продолжающего как ни в чем не бывало позевывать автоматчика, Павел испытывал сдержанное торжество пополам с опустошением, которое всегда следует за сильным нервным напряжением. Потом он кое-что сообразил, и торжество как рукой сняло. Сегодня ему удалось избежать полного разгрома, но и победой происшествие на пирсе не являлось. Просто маститому гроссмейстеру сильно не повезло с фигурой, которая оказалась чересчур тупой даже для деревянной пешки. Эта неудача сильно разозлила бригаденфюрера, и Павел не сомневался, что в самое ближайшее время задетый за живое эсэсовец придумает что-нибудь еще.

Перед тем как войти вслед за фельдфебелем в гостеприимно распахнутую дверь бункера, Лунихин обернулся и бросил быстрый взгляд на дремавший у пирса, похожий сверху на утюг сторожевой катер.